Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

class="p1">Она направилась к ним и услышала самые странные звуки: фразы на двух разных языках звучали одновременно, а потом повторялись по отдельности. Моретта говорил по-итальянски, де Фуа – по-французски, крошечный человек-обезьяна таращил глаза, гримасничал и переводил сказанное каждому из собеседников. Приходилось ему нелегко, на лице его выступил пот, хотя в зале было прохладно. Затем Моретта и де Фуа удвоили свои старания, заговорили быстрей и пространнее, и маленький человечек уже выглядел так, словно его поджаривали.

– Не мучьте же его! – воскликнула Мария со смехом, но явно приказывая, и оба тотчас умолкли.

– О, с этим он превосходно справляется, – заверил ее Моретта. – Это мой секретарь, Давид Риччо ди Панкальере. Он говорит на нескольких языках и уверяет, что на всех в совершенстве. Он заявил, что способен различать их, даже слушая с разных сторон. Вот мы и решили его испытать. Заявление подтвердилось.

Моретта сделал большой глоток вина с пряностями.

– Государыня! – Риччо упал на колени, взял ее руку, почтительно поцеловал. Его большие глаза сияли.

Мария сделала ему знак встать и, когда он поднялся, увидела, что он не карлик и что в фигуре его нет никаких недостатков, просто очень мал ростом.

– У вас впечатляющие способности, – проговорила она. – Где вы учились?

– Я был секретарем и писарем монсеньора архиепископа Туринского, пока вот он, – Риччо подмигнул в сторону Моретты, – меня не украл.

– Он с удовольствием дал себя украсть, – добавил Моретта. – Ведь вы были счастливы перебраться в Ниццу, правда?

– О да! Море, тепло…

При слове «тепло» все рассмеялись; сам его звук вызывал страстную жажду согреться.

– Вы из пьемонтских Панкальере? – полюбопытствовала Мария. – Как же попали ко двору архиепископа Туринского?

– Отец мой был музыкантом, и я попал ко двору именно как музыкант, меня взяли играть на лютне и петь в хоре. Однако благодаря прекрасному владению французскими и итальянскими идиомами и способности красиво писать на тосканском диалекте…

– Плюс к тому ваша скромность, – вставил Моретта.

Мария не могла удержаться от смеха, но Риччо вспыхнул.

– Он не совсем забросил музыку, до сих пор любит улизнуть и попеть на мессе; у него бас – удивительно, да? – он ведь такой маленький, что должен бы иметь сопрано!

Раздался громкий хохот.

Это он. Это он пел.

У Марии глухо забилось сердце. Чудный голос, глубокое понимание жизни и страданий, которым он должен обладать – иначе его пение было бы пустым звуком, тогда как оно заключало в себе гораздо большее, само выражало пережитую скорбь, – все это заключено в столь прозаическую оболочку! Бог посмеялся над ним? Или просто честно сказал: «Вот такими дарами, и только такими будет владеть сей человек; никому не дано обладать всем!»

– Я… я очень признательна вам за то, что вы пели сегодня, – сказала Мария, глядя в его темные сверкающие глаза, и хохот смолк. – И буду очень признательна, если вы и впредь будете петь у меня на мессах. – Она старалась сдержать дрожь волнения в голосе. – Мне надоели нападки на моих священников и мессу. Может быть, если у меня будет хорист, обладающий дипломатической неприкосновенностью…

Моретта пытался не обнаруживать недовольства перспективой лишиться ценных секретарских услуг Риччо.

– Разумеется, ваше величество. Я с радостью передаю его вам.

Черные драпировки были сняты, и сама Мария отложила в сторону траурные одежды, позволив себе это сейчас по случаю праздника – в честь Рождества. Стены украсились пушистыми еловыми ветками, перевитыми атласными лентами. Через длинный зал протянулся стол, накрытый для пышного пиршества. В дальнем углу упражнялись музыканты и репетировали певцы. Риччо, наряженный в гранатового цвета атлас, с легкостью спелся с ними. Мария различала его удивительный голос, даже когда он сливался с другими.

Это будет странное, необычное Рождество в четырех стенах, замкнутое в одних королевских покоях. Реформистская кирка его не празднует и не дозволяет праздновать, так что Рождество остановится на пороге самых дальних апартаментов королевы.

Но за этим порогом – ах! – все будет освещено, чтобы прогнать нескончаемую ночь, которая, кажется, тянется по двадцать часов, и натоплено, чтобы победить леденящий холод, который, кажется, просачивается отовсюду. И зазвучит чистая, нежная музыка, превращая обыденность в красоту. И – самое скандальное – под эту музыку будут танцы, и итальянское кукольное представление, благодаря любезности Моретты, и игры, и… все, что запрещено реформатами. Ну, их и не пригласили.

Риччо попробовал втолковать Марии, что это, возможно, не так уж разумно, но она отмахнулась. В конце концов, он иностранец и не способен понять местных особенностей.

– Если их не пригласить, может показаться, что вы пытаетесь скрыть от них что-то дурное, – говорил он.

– Если они считают все приятное, веселое и красивое «дурным», значит, я именно это и делаю, – отвечала она.

– Не лучше ли все же позвать и дать им шанс отказаться? – предложил Риччо. – Тогда они не почувствуют себя обойденными, а посчитают, что сами пренебрегли вашим обществом.

– Я им не позволю считать, что они пренебрегли моим обществом! Просто возмутительный совет!

– Хорошо, – вздохнул он. – Простите меня, мадам, – и низко поклонился.

Нет, никаких лордов тут нынче не будет, хотя английский посланник, Томас Рэндольф, не будучи официальным прихожанином кирки, получил приглашение. В его стране Рождество до сих пор торжественно отмечается, и он с радостью встретит его здесь. Так он заявил, но в действительности (если собственные глаза не обманывают Марию) просто увлекся Марией Битон и не пожелал упустить возможность пофлиртовать с ней.

Обед был, как и подобало, обильным. Вино – лучшее бордосское – лилось галлонами, и одних гусей подали столько, что хватило бы оповестить весь Рим о приближении вражеской армии.

Мария пила мало, но позволила себе возгордиться тем, что всего за четыре месяца после приезда сумела так хорошо устроиться. Из Франции наконец доставили мебель и вещи, и ей было приятно видеть давно знакомые предметы из своих спален и личных покоев. Теперь в Холируде стояли кровати с пологами из красного шелка, малинового и белого бархата. Для гостей расставили небольшие кушетки, стулья, диваны, глубокие кресла, и, благодаря личным вещам, она, в конце концов, смогла признать это чужое место своим домом. Арфа и лютня, картины, вышивки, глобусы – земной и небесный, – карты и чертежи, обширная библиотека – все это теперь было рядом.

За столом сидели люди, которых Мария любит, – наряженные в праздничные цвета (по ее королевскому дозволению) отец Мамро (почему бы ему открыто не посидеть в компании?), мадам Ралле, врач Бургуэн, Бастьен Паже, мастер устраивать пирушки и глава ее французского штата. Взгляд, брошенный на других почетных гостей, заставил ее улыбнуться: всегда