Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Он не испугал и не убедил ее. Громоподобный голос, прищуренные глаза – только приемы, которыми он пользуется так же, как мужчины пришпоривают коня; это ей совершенно ясно.

– Совесть моя говорит мне, что это не так, – спокойно отвечала она. Она знала то, что знала, и знала это самим сердцем.

– Совести, мадам, потребно познание. Боюсь, что истинного познания вам не хватает. – Он вскинул голову, словно олень.

– Но я слушаю и читаю все, что касается этого.

«И молюсь», – добавила она про себя.

– Так же, мадам, поступали распявшие Христа. Они читали и законы, и пророков, но толковали их на свой лад. Слушали вы когда-нибудь учителя-проповедника, кроме официальных церковников, утвержденных папой и кардиналами?

Не дожидаясь ответа, который был ему известен, он продолжал:

– Невежественные паписты неспособны рассуждать терпеливо, а искушенный папист никогда не вступит в публичный спор. Ибо они знают, что не смогут опровергнуть ни одного довода, разве только мечом и огнем или утвердив свои собственные законы.

Он утомил ее. Он вообще не может ее понять – ни чувств ее, ни точки зрения, ни призвания. Все, что ему нужно, – это завести спор вокруг цитат из Писания и поразить ее своей памятью, безусловно великолепной. Но есть познание, которое выше этого, познание мистическое, познание сердца, и по природе оно таково, что словами его не выразить.

А он все талдычил, приводя другую пространную аналогию из Писания.

– Вы для меня чересчур образованны, – сказала она. – Но если б здесь были мои наставники, они вполне могли бы поспорить с вами.

«У нас тоже найдутся образцовые начетчики», – подумала она.

– Мадам, я молю Бога, чтоб здесь оказался образованнейший в Европе папист, тот, кого вы считаете совершенством! Когда он убедился бы в истине, вы последовали бы его примеру.

Что за чушь! Представить, что аббатиса Рене обратилась под воздействием мастера Нокса! Или ее дядюшка кардинал!

Улыбнувшись Ноксу, она встала. Разговор окончен.

«В следующий раз, когда ты начнешь подстрекать моих подданных к неповиновению и бунту, я смогу изгнать тебя, – подумала она. – Я тебя не боюсь, ты – человек», – повторяла она про себя. Она чувствовала невероятное облегчение. Все кончено.

Позже, вечером, хоть силы его истощились – стычка и нежелание верить свидетельствам утомили его, – Нокс счел необходимым записать впечатление, которое произвела на него королева Шотландии: «При объяснении с нею я натолкнулся на такую решимость, какой еще не встречал в столь незрелом возрасте. Если она не обладает гордыней, изощренным умом и ожесточенным против Бога и Истины сердцем, значит, я ошибаюсь».

Отчет этот следовало немедленно разослать всем духовным и политическим сторонникам, особенно собратьям при английском дворе.

Глава 10

Мария наблюдала, как свет за окнами Королевской часовни сгущается, принимая темно-сапфировый оттенок, отличающий сумерки в начале зимы. Здесь, в Шотландии, в декабре темнело к трем часам пополудни, и во дворе Холируда приходилось зажигать факелы. Они мигали в синей тьме, как летние светлячки.

Поминальная заупокойная месса по Франсуа должна начаться в четыре часа. С его смерти прошел ровно год, невероятный год. Если бы Франсуа посмотрел на нее сейчас, удивился бы он тому, как она изменилась? Изменилась ли она хоть в чем-нибудь?

Она все еще носила траур из черной флорентийской саржи, но позволила своим Мариям и французам-придворным одеваться на второй год скорби в черный бархат. Глядя вниз на ряды своей свиты, она видела, что костюмы уже пошиты и впервые надеты. Дворяне и слуги были в черном и в траурном сером.

Она оглядела часовню и присутствующих, приготовившихся к мессе. Никого из лордов, конечно, не было, за исключением графа Хантли; прочим присутствовать не позволяла чересчур щепетильная совесть. Явились, однако, два вновь назначенных посла из Савойи и Франции, все ее придворные и единственный из оставшихся родичей-Гизов, маркиз д’Эльбеф.

Епископ Лесли Росский, один из немногих еще пребывавших в Шотландии католических священиков, вошел в черных одеждах, предваряемый двумя высокими молодыми людьми, несшими огромные свечи в оправленных в золото серебряных подсвечниках. Он медленно прошествовал к алтарю под заупокойные песнопения, мягко и нежно наполняющие церковь.

Звуки страдания! Звуки, каким-то образом впитавшие в себя ее переживания о прошедших потерянных, пустых нынешних, одиноких завтрашних днях, которые тянутся длинным коридором, где каждый год отмечен свечою в подсвечнике; коридором, по которому она бредет в одиночестве, оставляя Франсуа позади, все дальше и дальше. Звуки, уловившие слова из сложенных ею стихов, слова тоски и печали. Хрупкая, болезненная мелодия затронула в ней струны, которых не задевали громкие трубные звуки.

«На это я не поддаюсь, – думала она. – Шум, публичные восхваления, церемониальные наряды… все это мне безразлично. Но сейчас…»

И тут ни с чем не сравнимый голос, чистый, захватывающий дух, взмыл над тихими, светлыми голосами других и поплыл глубоким, богатым, великолепно-мрачным аккордом, вбирая в себя ее скорбь и утешая ее.

Он знает. Он понимает. Он чувствует то же самое.

Блаженное открытие, что еще кто-то столь же глубоко тронут, стало для нее невероятным подарком.

«Благодарю Тебя, Боже! – воскликнула она в душе своей. – Благодарю, что послал его, кем бы он ни был! Может быть, это и не человек, а ангел».

Она внимательно озиралась вокруг сквозь слезы, пытаясь понять, слышат ли его остальные, и не понимала, с облегчением или с разочарованием видит восторг на каждом лице, ибо все прислушивались к таинственному голосу.

После службы Мария наметила официальный прием, чтобы отметить годовщину похорон. Хотя передние покои были затянуты черным, огонь пылал ярко, а столы были уставлены изысканнейшими «поминальными яствами», какие сумели изобрести французские повара. Тут были рулеты из жареных лебедей, посыпанные золотой пудрой, заливная рыба, плавающая в озерах желе, и – единственная уступка, не требующая сложной готовки, – копченый вепрь из Шамбора.

Савойский посланник, граф ди Моретта, беседовал в конце зала с графом Хантли. Платье на Моретте было того дивного голубого цвета, какой можно найти только в теплых краях. Она очень радовалась, что послы начали наконец прибывать в ее королевство. Английский посол, Томас Рэндольф, тоже обосновался, хотя, будучи протестантом, сегодня, естественно, не присутствовал. Французский посол, де Фуа, что-то деликатно жевал и прислушивался к Хантли и ди Моретте.

А между ними стоял… неужто же карлик? Мария с изумлением глядела на чрезвычайно уродливого человечка, смуглого, как обезьяна, который крутил головой и встревал в разговор мужчин, едва доставая им до плеча.