Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

* * *

Один из крупнейших мастеров современной поэзии С. Кекова была представлена на вечере в «Технологе» песней на ее стихи, написанной коллегой по Саратовской консерватории, где преподает доктор русской филологии профессор Кекова, руководителем вокального ансамбля И. Егоровой. Из цикла, написанного поэтом в период Русской весны 2014 года, в коем современные события даны с библейской подсветкой:

Настиг нас, грешников, час такой,

такая пришла пора,

что горе, льющееся рекой,

блестит, как вода Днепра.

«Поднимайте знамена против стен Вавилона», – метафорически взывает Кекова, живущая на Волге, соединяя две русские духоносные артерии – Волгу и Днепр, на которых и между которыми создавалась в течение последнего тысячелетия Русская цивилизация.

На следующий день на встрече авторов сборника «Я – израненная земля» с читателями Белгородской деловой модельной библиотеки было прочитано стихотворение С. Кековой из этого сборника, с эпиграфом из Иоанна Богослова – «…Отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе» (Откр. 14:13):

В Киеве уже цветут каштаны,

с мостовой дождями смыло кровь.

– Ты мне, друг, для каждой новой раны

по свинцовой пуле приготовь.

Кажется, что смыты все улики,

в чистом небе носятся стрижи,

но слышны над Украиной крики:

«Москалей проклятых на ножи!»

Наточила лезвия осока,

и в лампадах кончился елей,

залита земля Юго-Востока

кровью этих самых москалей.

Сквозь вселенский ужас украинский

видно, как с ухмылкой воровской

медленно колдует пан Бжезинский

над великой шахматной доской.

Вспомнили и о том, что пан Збигнев в Харьковском университете в 2005 г. говорил: мы успокоимся, когда танки НАТО будут стоять у границы Белгородской области. И атака на последний оплот антизла – православие – ведется сегодня с новой силой, по заветам того же пана. Примечательно, что спустя полдня после прозвучавших в Деловой библиотеке строк пришло сообщение о смерти З. Бжезинского.

Уроженка Харькова и выпускница ХНУ имени Каразина Анна Долгарева знает о войне не понаслышке. Предметность и точность детали у этого молодого поэта в самом деле не надуманны, а продиктованы, как сказал бы Достоевский, «реализмом действительной жизни»:

В гильзу от АГС помещается 20 грамм

в данном случае – виски. Мы пьем без звона,

ветер с востока хлопает дверью балкона.

Пьем за тех, кто более не придет к нам.

…

Сентябрь начался, с востока идет гроза,

молчат минометы, автоматы притихли даже.

Один комроты, смотря на меня, сказал,

что мечтает увидеть женщину не в камуфляже.

Здесь земля отверженных, нам уже от нее не деться,

ветер степной пахнет смертью, мятой и медом.

Мы пьем за любовь, за правду, за счастливое детство,

пьем, не чокаясь, из гильз от гранатомета.

У Анны свои счеты с нынешней войной, отнявшей любимого человека и несущей тысячи смертей. Война открывает шлюзы для страшной, непостижимой, но подлинной, высокой поэзии, в данном случае ассоциативно отсылающей нас к аналогичным шедеврам Великой Отечественной – Симонова, Эренбурга, Гудзенко:

Друг мой, ты слышишь, – не называй врага

по имени и не помни его лица.

Нет у врага ни матери, ни отца,

нет во враге ни ребенка, ни старика.

Будешь стрелять во врага, так сразу стреляй,

бойся промедлить, в сторону отойти.

Нет у врага ни памяти, ни пути,

нет у него ни мая, ни февраля.

Ибо же, если увидишь его лицо,

северный ветер поселится внутрь тебя,

будет в тебе ходить, изнутри скребя,

тонкое неизвлекомое сверлецо.

Ибо придется купать тебя в молоке

и роднике сорок по сорок раз,

ибо придется отшептывать черный сглаз,

воском отлить, а воск утопить в реке.

И все равно не поможет, будет крутить,

ныть на погоду, где-то в костях свербя.

Не узнавай врага, пожалей себя.

Нет у врага ни памяти, ни пути.

Это ад воочью, поскольку на этой «странной» войне русским приходится убивать русских.

Составитель убедителен и в своем наблюдении, что «изумляющая в формулировках и безупречная в исполнении поэзия Андрея Дмитриева – человека, чьи стихи, написанные задолго до начала войны, оказались до какой-то мучительной уже степени пророческими».

Андрей Дмитриев (род. 1972), уроженец донецкого городка Доброполье, с журфаком Киевского университета за плечами и харьковской двадцатилетней пропиской, сказал задолго до донбасской войны (стихотворение «Это шахтный ствол, это клеть дрожит…»):

Нам – довольно Пруста среди зимы.

Нам бы – лишь боярышника кусты…

Но придем к шахтерам – просить взаймы,

исчерпав лексические пласты.

Чтоб, когда им скажут: «Всему хана.

Трепыхаться дальше – какой резон?» —

коногонки луч натыкался на

запредельный угольный горизонт.

….

Горнякам знаком ядовитый газ

и взрывная взвесь распирает грудь.

Я хотел бы с ними нащупать лаз,

ускользнуть отсюда – куда-нибудь.

И когда все станет огнем гореть,

их чумазый ангел проявит прыть —

на поверхность где-то поднимут клеть:

…и цветет боярышник, так и быть!

Имеющий греческие приазовские корни А. Дмитриев – еще до 2000 г. провидел грядущие события. Например, в стихотворении «Пограничное состояние»:

Мы посмотрим еще, чья бумага

дольше вытерпит, позже сгорит.

Я сбегу из-под вашего флага.

Соскочу с безнадежных орбит.

Так и брызжет слюной с никотином,

издавая хронический рык,

власть фригидная с «гэ» фрикативным.

Так и вырвет мой грешный язык.

Со строкой про фрикативное «гэ» любители русской словесности вспомнят знаменитого харьковчанина, фронтовика Великой войны Бориса Слуцкого, с его стихотворением «Как говорили на Конном базаре» – о довоенном Харькове («Все, что касалось культуры, науки, / Всякие фигли, и мигли, и штуки – / Это всегда называлось по-русски / С «Г» фрикативным в виде нагрузки»).

Дмитриев продолжает, за полтора десятилетия до украинского ада:

В огороде пасутся дебилы,

дядьки в Киеве сходят с ума:

«Убирайся в свои Фермопилы!

Заскучала твоя Колыма…»

И