Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

Расплатившись, вновь встала в свою очередь.

– Стыдно, сыночек! Не трогай племянницу, – вступилась мама Якур ики. – Теперь каждый может ее словом обидеть. Не забывай: братья ее в обиду не дадут. Мы ведь тоже были бедны, а ее муж – всего лишь сирота. Отец Айэви не раз нам оленя выделял из своего стада, вот отрабатывал наш отец недобросовестно. Помнишь, вместо того чтобы на забойке работать, неделями святую воду пил? А свою родовую землю он продал за несколько бутылок водки Каневсаран икия.

Якур ики, что-то купив, багровый от злости, выскочил из магазина, дернул за собой мать. На улице он с кулаками набросился на старушку:

– Ты почему меня оскорбляешь принародно? Я теперь большой начальник, я председатель совхоза! А ты рассказываешь о нашей бедности.

Взбешенный хозяин Кушевата ударом сбил мать на землю и, уже лежащую, продолжал пинать ее ногами.

– Я начальник здесь, самый главный! Я самый богатый! Мне не нужны олени: у меня денег столько, что жена пачками складывает в сундук. Сколько захочу, столько и куплю оленей. Но они мне не нужны. Пусть дураки пасут свои стада! Мерзнут, каслают. А у меня все есть, я теперь все сам могу купить. Вся нищета теперь на меня работает, и оленей у них теперь нет, нет, слышишь? Все они в моем совхозе «Советский Север» на меня работают. Слышишь? Каждому оленю я хозяин, я начальник здесь каждому человеку!

Последний раз со злостью изо всех сил пнул он затихшую мать, когда-то вскормившую его своей грудью, и пошел к своему дому.

Старушка осталась лежать на земле. Она не двигалась, а может, и не хотела двигаться. Такое сотворить с матерью мог лишь зверь, но зверь помнит свою мать.

Вскоре из магазина вышла Айэви, увидела лежащую на земле Щарэнсоймими.

– Имае! Ты упала? Что с тобой случилось? – И тут она увидела кровоподтеки на лице старушки. – Имае! Кто тебя так? Кто может бить стареньких? Давай я тебя подниму и доведу до дома.

– Не надо, доченька. Полежу немного и сама пойду. А ты беги домой. Скажи маме, пусть завтра придет обмыть меня. Подземный бог решил меня прибрать к себе.

– Имае! Не на улице же тебе лежать! Я доведу тебя, потом побегу домой.

Айэви подняла совсем обмякшую старушку, довела до дома. Из сеней выскочил Якур ики, старушку приняла его жена, уложила на постель. Айэви побежала рассказать маме, что тетушка Щарэнсоймими назавтра пригласила ее к себе.

Наутро в Кушевате было шумно: умерла избитая накануне сыном Щарэнсоймими, а еще выстрелом из охотничьего ружья был убит председатель совхоза Якур ики. Убийца не скрывался, сам пришел в совхозную контору, доложил о содеянном.

– Я убил председателя совхоза, – сообщил его брат начальству. – А он убил мою маму!

После признания брат его замолчал, молчал до самого суда. Похоронили Щарэнсоймими с сыном Якур ики в один день. Брату разрешили проводить маму в последний путь. После похорон его увезли на долгих десять лет.

Семья Якур ики постепенно угасала, ушли из жизни и его сыновья.

Иконы

Внуки Кунаватнэими росли: уже самостоятельно бегали возле бабушки. У брата с сестрой – Юхура и Айэви – прирастало хозяйство. К вечеру к ограде дома подходили две дойные коровы, теленочек и бычок. Юхур каждый день усаживал детей на лошадей, втроем они ехали на водопой; рядом бежали жеребята.

Подросшие внуки Кунаватнэими каждое утро в бидончиках носили соседям молоко. Молока было в изобилии – хватало всем! Кунаватнэими помнила главную заповедь своей свекрови, с соседями надо делиться: «Сегодня у тебя есть все – придет беда, опустеют лабазы».

К приходу детей соседская бабушка Сараними пекла блины да оладушки, если ребятишки приходили раньше, она клала на дно бидончика сухари для коров. По древнему обычаю нельзя возвращать посуду пустой, иначе она будет «плакать». Так или иначе на дне бидона дети обязательно что-нибудь находили: или пару конфет, или печенье. Бегали с белым бидончиком и до русского кладбища, там тоже жили старики. Не забывала Кунаватнэими и одинокую Ватушку, ей дети с удовольствием относили простоквашу и рыбу, которую бабушка каждое утро вешала за жабры на их пальчики.

Жизнь мчалась вперед, не останавливаясь, казалось, безоблачные хлопоты по хозяйству, спокойные дни будут вечно. Гром грянул неожиданно. В Кушевате, на стороне церкви, сгорел магазин. Люди с криком бежали в главную часть поселка, где под красной крышей стояло самое красивое здание – магазин. В небо валил густой черный дым. Сквозь дым прорывались яркие всполохи пламени. Плакали дети, взрослые носились с ведрами воды, в предчувствии беды выли собаки. На месте магазина остались лишь черные обгоревшие головешки. Не стало магазина.

Вскоре снесли и фельдшерско-акушерский пункт, куда водили детей на прививки. Позже закрыли пекарню. Даже огромный купеческий амбар Булатникова разобрали по бревнышкам.

Не успели переселенцы из Халащкурта и Вулыкурта обжиться в Кушевате, людей вновь тронули с места. Укрупнение продолжалось. Небольшие населенные пункты теперь переселяли в Ялап вош. В первую очередь из Кушевата переселяли русских. Причина оказалась серьезной: кушеватская протока чересчур узкая и мелкая для речных судов, которые поставляли различный груз в небольшое село. Люди семьями переезжали в Ялап вош вместе с избами.

Вскоре на горе, где еще стояла полуразрушенная церковь, остались жить всего несколько семей: две русские, одна зырянская, бабушка Ватушка и семья Кунаватнэими. Через речку, куда заселили семьи хантов, переселились три семьи, остальные пока оставались на месте.

Тихо, неприметно жил потомок Зерновых Афанасий, сын сторожа церкви Григория, мужик молчаливый. В последние годы никто и не помнил о русском происхождении этой семьи. Знали только: он из рода Оштар ёх. В послевоенные годы взял кредит на покупку личного дома. Как у всех односельчан, был у него типичный дом сталинской постройки: большая комната и кухня, отделенная кирпичной печкой. Он стоял у самого леса, на берегу саймы-речки. Дом неприметный, люди в нем жили тихо, особо не общаясь с односельчанами. Многие старики помнили, как Зернов с сыном увезли большой колокол в болота. Шушукались и о том, что церковные иконы тоже поручили спрятать именно Григорию Зернову-старшему. Подробностей никто не знал.

Церковь была окончательно разрушена – стояла посередине села, зияя пустыми окнами. Постепенно люди привыкли ходить мимо оскверненной святыни и даже вглядывались в провалы окон, но через них видна была только краска небесного цвета.

Семья Кунаватнэими хранила в священном сундуке православные иконы: они лежат на