Мемуары мавра - Лайла Лалами

обмазанными глиной стенами и красивыми дверями. Они выращивали кукурузу, бобы и тыквы, а еще охотились на рогатых коров, оленей и другую дичь. У хумано мы пробыли всего несколько недель, но это был один из самых счастливых периодов нашей жизни в стране. Ночлег в постоянных домах казался нам редкой роскошью. Думаю, в сочетании с обращением хумано с нами, это нам особенно льстило. Каждая наша просьба исполнялась немедленно и беспрекословно, и вскоре у нас накопилось столько ценностей: шкур, амулетов, перьев, медных колокольчиков, что понадобились носильщики, чтобы нести все это, когда мы снова отправились в путь.

В начале осени мы пришли к новой горной гряде. Но проводники, которые были с нами, хорошо знали проходы и посоветовали, что лучше всего перейти через горы, двинувшись на юго-запад. Долина, которая тянулась по другую сторону, напоминала зеленое море. Квадратные поля кукурузы и бобов плотно жались друг к другу, а в туманной дали горизонт был усеян глинобитными домами. Это были постоянные жилища, построенные из кирпича, иногда в два или три этажа, соединенные с внешним миром высокими деревянными лестницами.

Несколько месяцев мы странствовали по этой долине, останавливаясь на несколько дней в каждой деревне, чтобы заниматься лечением. Дары, которые мы получали, становились все необычнее. Помнится, один касик подарил нам три мешочка бусин и кораллов, два мешочка бирюзы и столько шкур, что часть нам пришлось оставить. Когда я начал возражать, что это слишком много, он ответил, что я должен быть благодарен за полученные дары и что он сам получит что-нибудь, когда отведет нас в следующую деревню. Мне казалось, что вместе с тремя товарищами я строю прекрасную, но хрупкую башню, которая может рухнуть вместе с нами в любой момент.

В одной из деревень, через которую мы проходили, мальчика, который выбежал нас встречать, затоптала толпа, сломав ему правую руку и правую ногу. Сломанные кости были специализацией Дорантеса, немало их повидавшего за время участия в войнах своего короля, поэтому он сразу приступил к делу. Позднее мальчик хромал за ним на здоровой ноге, не отставая от Дорантеса ни на шаг и исполняя его поручения. Когда пришло время уходить, отец мальчика, торговец по профессии, подарил Дорантесу пятьсот оленьих сердец. Они все были вырезаны идеально, и отверстия, из которых выходили артерии оленя, были очищены и аккуратно подрезаны. Высушенные на солнце, они теперь превратились в маленькие темные комочки, мелодично постукивавшие в мешках, которые тащили носильщики. Поэтому, говоря позднее об этой деревне, Дорантес называл ее Корасонес – «Сердца». Только позднее я сообразил, что мой кастильский товарищ вернулся к привычке давать новые имена старым местам.

18. Рассказ о Кульякане

Полдень уже миновал и, несмотря на ясное небо, было очень холодно. Мы с Кабеса-де-Вакой и полудюжиной наших последователей собирали растения и древесную кору для лекарств. Я шел позади остальных, когда краем глаза заметил что-то блестящее. Нужно было отвернуться, едва я его увидел: осколок стекла был почти полностью скрыт в зарослях кактусов. Все еще не знаю, что заставило меня сказать о нем. Думаю, все дело было в удивлении оттого, что в такой глуши на глаза попалось стекло. Но, возможно, дело было и в моей бесчувственности, той самой роковой бесчувственности, от которой обожаемый отец напрасно пытался избавить меня в давние годы. Слово сорвалось с языка прежде, чем я успел подумать о последствиях.

– Гляди! – сказал я.

Кабеса-де-Вака встал на колени и достал осколок из-под кактуса. Солнце светило сквозь него, распадаясь на множество ярких цветов, но, когда Кабеса-де-Вака повернул его в руках, радуга исчезла.

– Это кастильское стекло, – объявил он.

– Его могли бросить индейские торговцы, – предположил я.

Мы уже натыкались раньше на следы кастильского присутствия, но это всегда были предметы торговли – бусины, которые использовали для украшения одежды из шкур, или пряжки от ремней, служившие оберегами для ожерелий.

– Возможно, – согласился он.

Но потом он заметил отпечатки сапог и пошел вперед, словно его тянула невидимая нить. Отпечатки на какое-то время исчезли, а потом появились снова возле небольшого зеленого холма. Я пошел с Кабеса-де-Вакой, хоть и не был уверен в целях его поисков, а наши спутники двинулись следом, недоумевая из-за изменения маршрута.

Уже под вечер перед нами на фоне темнеющего горизонта появилась колонна из пяти всадников. Я молча наблюдал за их неумолимым приближением, и с каждой минутой их лица становились видны все яснее, а мои чувства – туманнее. Меня разбирали возбуждение и тревога, любопытство и страх, облегчение и беспокойство одновременно, будто сердце было не в силах решить, что же оно желает чувствовать. Во главе колонны был человек в шлеме, кирасе и сапогах. На остальных четверых были рубашки с длинными рукавами, грязные штаны и кожаные сандалии. Они остановили лошадей, немного не доехав до нас, но не стали нас приветствовать, а просто уставились, разинув рты.

А почему бы и нет? Мы представляли собой колоритное зрелище. На нас с Кабеса-де-Вакой были накидки из толстого меха на плечах и рубахи по колено, сделанные из оленьих шкур. Мои косички свисали на грудь, уши были украшены бирюзовыми серьгами, а посох – раскрашен красной краской и увенчан алыми перьями попугая. Что же до Кабеса-де-Ваки, то его волосы развевались желтым облаком, борода доходила до пупа, а на груди висела сумка с травами, которые мы собирали. Вокруг нас толпились шестеро проводников, одетых похожим образом.

Молчание нарушил Кабеса-де-Вака.

– Как вас зовут? – спросил он у всадника, который, судя по виду, был главным.

– Патрисио Торрес, – ответил тот.

По акценту я не смог определить, из какого города Кастилии он родом, хотя по тону голоса казалось, что этот человек привык получать приказы.

– А какой сегодня день? – спросил Кабеса-де-Вака.

– Пятое января.

– А какого года?

– Тысяча пятьсот тридцать шестого.

– Значит, восемь лет прошло, – обернулся ко мне Кабеса-де-Вака.

После крушения на острове Злоключений мы вели отсчет времени по лунным циклам, но многие племена, с которыми мы жили, меряли время по изменениям, которые вносили в их жизнь времена года, – например, созревание кореньев, или появление плодов и миграция речной рыбы. Вот и мы постепенно стали следовать их примеру. Поэтому мы не могли точно сказать, сколько времени прошло после нашей высадки во Флориде.

– Восемь лет, – подтвердил я. – Неужели мы пробыли здесь так долго?

Но этот человек, Торрес, только что сам назвал год. Я почувствовал себя одним из «людей пещеры»[41], пробудившимся от многолетнего сна в новом, незнакомом мире. Где мы теперь? Достигли ли мы наконец провинции