Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– После выступления Плещеева-старшего младший Плещеев задрал нос.

– Ничего я не задрал… – Я прокашлялся. – Здравствуй, Маша.

Мы вышли в фойе. Тут было, прямо скажем, броуновское движение. Среди кителей и матросских суконок бросались в глаза цветные пятна – будто острова – женских платьев. Гул голосов, взрывы смеха… Господи, подумалось мне, это же чудо: жизнь рвали в черные клочья, втаптывали в землю, в снег, она захлебывалась, истекала кровью, умирала от голода, – а вот же, вот же ее круговорот. Жизнь продолжается, она круто замешена, ее не возьмешь бомбами… Ну, чудо!

Извините, это я потому раскричался, что слегка обалдел – от улыбки Маши, от ее широко расставленных глаз, от звука ее голоса… Она говорила, что знает, как я раненого Вальку тащил на волокуше по ладожскому льду. А я глядел на нее, тупо улыбаясь… на золотистое пятнышко в ее правом глазу глядел…

Маша спросила про Виленских.

– Оська пропал без вести, он был в народном ополчении, – сказал я. – А Райка на военной службе, недавно вышла замуж.

– Бедный Ося. – Маша качнула головой. – Он ведь такой талантливый. А за кого вышла Райка?

Я изложил то, что знал о писателе Ярцеве.

– Ярцев? Мне эта фамилия знакома… А-а, – вспомнила Маша, – я читала его комментарий к переводам Жуковского из Шиллера. Так он жив? Я думала, что Ярцев из прошлого века.

– Нет, – сказал я, – он из нынешнего.

– Точно, – сказал Травников. – Рая не такая женщина, чтобы выйти за человека из прошлого века.

– Вообще-то, – уточнил я, – он все-таки родился в прошлом веке.

– Вот и хорошо, – заулыбалась Маша, – мы разобрались в этом вопросе.

– Но не до конца, – сказал Валя. – Пойдем покурим, Дима.

Мы спустились на первый этаж. Тут, возле гальюна, дымили курильщики. Мы закурили «Красную звезду» – не лучшие из папирос, но все же более приятные, чем филичевый табак.

– Почему ты сказал, что не до конца разобрались с женитьбой? – спросил я.

Валя посмотрел на меня, покусывая сгиб указательного пальца. Он был хорош, китель на нем сидел без единой складки, и блистал на кителе новенький орден Красного Знамени. Весь экипаж их «эски» наградили орденами, командир и военком получили ордена Ленина, остальные офицеры – Красное Знамя. Несколько дней назад я уже поздравил Травникова с наградой.

– Могу тебе сказать. – Валя затянулся и выпустил длинную струю дыма. – Мы с Машей решили пожениться. Загс работает, я узнал. Но Маша хочет – не сейчас, а в новом году. Вбила себе в голову, что этот год плохой, надо его… ну, изжить… а первого января можно и в загс.

– Что ж, – сказал я, – до конца года не так уж далеко.

Глава четырнадцатая

Штурман Плещеев в боевом походе

В середине сентября начались выходы в море субмарин последнего, третьего эшелона. 17 числа покинула Кронштадт «щука» капитана второго ранга Кожухова. И я на ее борту в качестве штурмана. Это был первый мой самостоятельный выход, и меня обеспечивал дивизионный штурман. Так было принято на бригаде: молодых командиров БЧ вывозили в их первые походы штабные специалисты.

Дивизионного штурмана, капитана третьего ранга, звали удивительно: Наполеон Наполеонович. По-моему, он, как и его знаменитый тезка, был гением – не в полководческом, конечно, смысле, а в штурманском. Я многому научился у Наполеона Наполеоновича, прежде всего – стремлению к точности.

– У уважающего себя штурмана, – говаривал он, подняв одну бровь выше другой, – место всегда должно быть на кончике остро отточенного карандаша.

«Конечно, где же еще ему быть? – посылал я ответную беззвучную мысль. – Только вот, когда лодка маневрирует под водой, уходя от глубинных бомб, без конца меняя курс, меняя скорость, – как-то трудно, дорогой Наполеоныч, удерживать место „на кончике карандаша“».

– Да, трудно, – отвечал он на невысказанную мысль, поднимая другую бровь. – А что легко в подводном плавании?

И опять был совершенно прав.

Знаете, чему я у него, между прочим, научился? Не спать в походе. «Штурману, лейтенант, в море спать нельзя, – говаривал Наполеоныч. – Спящий штурман – все равно что одноногий футболист. Заснешь здесь, – тыкал он карандашом в какую-либо точку на карте, – а проснешься к югу от Мадагаскара».

Никто из знакомых мне людей не знал так хорошо географическую карту мира, как Наполеон. Однажды я спросил его:

– Что-то никак не вспомню, как называется главный город Новой Каледонии. Не подскажете, Наполеон Наполеоныч?

Он подумал секунды три и сказал:

– Нумеа.

Финский залив наша «щука» форсировала почти благополучно. «Почти» означает, что мы не напоролись на гальваноударные мины, хоть и задевали их минрепы. Но вот антенные…

Взрыв антенной мины – как удар по нервам. Я не удержался, упал со стула. Вася Коронец, штурманский электрик, помог мне подняться. Опять я ударился головой – о маховик клапана вентиляции, что ли. Бедная моя башка – так и колотит по ней война, так и колотит…

Еще взрыв. Палуба уходит из-под ног. Лодка проваливается, на глубиномере – семьдесят пять метров. В ушах заложено, но слышу, как командир приказывает застопорить моторы. Лодка ложится на грунт.

Кожухов и Наполеоныч склоняются над картой. Я кончиком карандаша показываю место. Наполеон прошагал измерителем по линии курса.

– Пять миль до точки, намеченной для зарядки, – говорит он.

Несколько секунд Кожухов размышляет. На его широком лбу под краем пилотки вижу косую ссадину, набухающую кровью, – тоже ударился головой. Он медленно ведет пальцем вдоль заштрихованного на карте прямоугольника.

– Заграждение из антенных мин, – говорит Кожухов. – Выставлено вдоль кромки минного поля. Так-так. Против нас выставлено. Так-так. А вот мы пойдем надводным ходом.

И командир приказывает всплыть и приготовить к запуску дизеля. Ревет сжатый воздух, продувая цистерны. «Щука», всплыв, закачалась на волнах. Я спешу с секстаном наверх, на мостик, – может, в ночных облаках отыщется чистый промежуток, а в нем звезда, которую удастся посадить на горизонт…

Черта с два! Безлунная ночь, никаких звезд, нет и горизонта. Ни хрена нет, кроме огромной бесприютной ночи. Мостик «щуки» валится вправо-влево, вправо-влево, – ощущаю что-то неровное, нервное в бортовой качке. Скрытую тревогу источает ночь. Я курю быстрыми затяжками. Вдруг вижу: слева от нашего курса вспыхнул свет. Это прожекторный луч, он ложится на зубцы волн, ползет, осматриваясь. Нет, он не достигает до нашей лодки. Но – не слышит ли невидимый противник грохот наших дизелей? Не следует ли погрузиться?

Командир Кожухов стоит спиной ко мне, держась за ограждение мостика. Он упакован в капковый бушлат, на голове шапка-кубанка. Он спокоен. Он знает, что надо делать тут, под накатами волн, среди минных банок, среди этой грозной ночи. Будто по незримым проводам, спокойствие командира перетекает в мою взбудораженную душу.

Спускаюсь по вертикальному трапу в центральный пост.

– Видимость – ноль, – говорю Наполеону, сидящему