Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– По рельсам мчаться, – повторил Кожухов, с легкой улыбкой вглядываясь в далекое прошлое. – Но ведь не спрашивали, чего ты хочешь. В Кронштадте меня постригли наголо, а была вот такая волосня, – он рукой взмахнул выше головы, – и коротко, за два месяца, обучили сигнальному и рулевому делу. Так? И – на «Пантеру». Она только-только из Питера пришла в Кронштадт. Название сильное – пантера опасный зверь, – а сама-то лодка… Нет, они, серия «Барсóв», были первыми боеспособными лодками в России. Но их состояние… Года два «Пантера» не погружалась. Как в марте восемнадцатого пришла из Гельсингфорса, так и стояла у причалов. Часть экипажа ушла на сухопутье воевать… Еще чаю принеси, – отнесся Кожухов к расторопному вестовому. – Что-то разговорился я сегодня.

– Давайте, давайте, Федор Иванович, – сказал Ройтберг. – Нам ведь интересно. Расскажите, как воевали.

– Да что же рассказывать. Бахтин имел опыт подводного плавания, он на лодке «Волк» служил старшим офицером. У них были успешные атаки в шестнадцатом. Он, Бахтин, получил за храбрость ордена – Станислав там… Святая Анна… Сами знаете, как в Кронштадте было с флотскими офицерами после революции. А Бахтин Александр Николаевич – его не тронули, он сразу признал советскую власть. Ясно вам, Яков Наумович? – взглянул Кожухов на военкома.

– Ну да, признал. Но потом…

– А потом честно служил. «Пантеру» он принял с неполным малообученным экипажем. Дисциплина – одно название. Ну, он, Бахтин, не побоялся этих, языкастых. Стал обучать. Погружения, всплытия – ну, все такое. А обстановка серьезная. Юденич попер на Петроград. В Финский залив вошла английская эскадра – поддержать его наступление. Ну, сами знаете. Короче: тридцать первого августа вышла «Пантера» на патрулирование в Копорскую губу с прилично обученным экипажем. В перископ Бахтин увидел: на рейде острова Сескар встали на якоря два английских эсминца. С солнечной стороны пошли мы на сближение, ну и двухторпедным залпом потопили «Витторию». Это потом узнали, как назывался эсминец. Он, кстати, новенький был, в семнадцатом спущен на воду. Второй эсминец преследовал нас. Мы уклонились. Тридцать часов шли под водой. Без регенерации. На одном, можно сказать, революционном энтузиазме. Так?

– По тому времени, – сказал Наполеон, – это был рекорд. С тогдашними аккумуляторными батареями…

– Да уж. На «Пантере» еще ничего, она помоложе других «Барсóв», а на прочих батареи сильно изношены. Такая была маета… Элементы с одной лодки на другую перетаскивали, чтоб могла выйти в море…

Кожухов усмехнулся. Но в глазах у него, красноватых от недосыпания, не было веселья.

– «Пантера», – сказал инженер-механик Круговых, посасывая свою трубку (под водой курить нельзя, так он, заядлый курильщик, хотя бы вдыхал табачный дух из пустой трубки), – она и вообще рекордсмен. До сих пор служит.

Я недавно это узнал – что старенькая лодка, называвшаяся ПЗС–1 (то есть плавучая зарядовая станция, чьи дизеля использовались для зарядки батарей действующих лодок), – она и есть знаменитая «Пантера». Не отпускали старушку на покой.

– Федор Иванович, «Пантерой» одно время Рейснер командовал, после Бахтина. Вы с ним служили? – спросил Наполеон.

– Нет. Меня осенью на сухопутье отправили.

– Понятно. О Рейснере я слыхал, что прекрасный был командир, грамотный подводник.

– Да, верно. Подводный флот вообще зачинали заметные люди. Особая порода. «Ершом», например, командовал Грибоедов. Сами понимаете, чей он был потомок, так? Немирович-Данченко служил на подплаве – брат режиссера. А Рейснер, между прочим, родной был брат Ларисы Рейснер. Помните? Журналистка, большевичка, комиссар Главного морского штаба.

– Я слышал, – сказал Наполеон, – что с этой Ларисы писатель Вишневский написал женщину-комиссара в пьесе… как же она называется…

– «Оптимистическая трагедия», – подсказал я. – Кажется, Лариса Рейснер была женой Раскольникова, который командовал Балтфлотом…

– Отставить! – поморщился военком Ройтберг. – Раскольников оказался врагом народа. Его разоблачили. Так что нечего вспоминать.

Тут из центрального поста сунулся во второй отсек Вася Коронец, штурманский электрик:

– Товарищ командир, помощник просит вас к перископу.

Так закончилось запомнившееся мне чаепитие.

Кожухов увидел в вечереющем закатном небе дымы, дымы…

– Большой идет конвой, – прохрипел он, вглядываясь в окуляр. – Так-так-так…

Он скомандовал поворот и пошел на сближение с конвоем. А я снова прилип к путевой карте. В центральном посту возникла особая – напряженная, как стрела на натянутой тетиве, – атмосфера. Только команды, только цифры отсчетов, беспрерывные доклады гидроакустика.

Атаку осложняло то, что конвой прижимался к побережью, а глуби́ны тут, в районе маяка Акменьрагс, небольшие. Я доложил командиру, что мы приближаемся к десятиметровой изобате (подлодкам не рекомендовано ее пересекать). Но Кожухов не из тех подводников, которые отказываются от атаки. Сблизившись с охранением, он двухторпедным залпом потопил сторожевой корабль. В момент залпа «щуку» вытолкнуло из-под воды, секунды на две она показала рубку и тут же нырнула. Но этих секунд хватило, чтобы немцы ее заметили. Еще гремел, раскатываясь, взрыв наших торпед, а на лодку уже набросились катера-охотники.

Мелководье проклятое! «Щука» ударилась днищем о грунт. Кожухов велел остановить электромоторы. Лодка опустилась на грунт – и затаилась. Взрывы прекратились – противник, тоже застопорив ход, выслушивал лодку. А мы ничуть не шумели. Даже башмаками по настилу никто не стучал – ходили в носках. Но бомбежка возобновилась. Серия бомб рванула прямо над головой. Лодку подбросило. Посыпались стекла плафонов, погас свет, кто-то коротко простонал. В прыгающем свете ручных фонариков я увидел окровавленное лицо боцмана.

Мне было страшно.

Взрыв, еще взрыв…

Хлынет в пробоину вода – и все… Умоешься морской солью, кровью захлебнешься… сгниешь в железном гробу на дне моря…

Но «щуки» скроены прочно. Если нет контакта, прямого попадания, то они держат удары.

Выдержал и я.

Двое суток мы лежали на грунте, и все труднее становилось дышать. Я посматривал на Кожухова, сидевшего на разножке у перископа. Его обширная плешь слабо отражала тусклый аварийный свет. Чтобы не уснуть, не задохнуться, я про себя тупо повторял старую школьную дразнилку: «Гололобая башка, дай кусочек пирожка…»

Эти последние двое суток сентября я впоследствии назвал «великим лежанием при Акменьрагсе». Бомбометание передвинулось, затем прекратилось, но катера-охотники наверняка болтались поблизости, выжидая всплытия лодки. Всплыли второй ночью. Артрасчеты кинулись к пушкам. Но катеров не было видно. Ночь простерлась безлунная, черная, в антеннах и леерах посвистывал ветер, предвещая шторм. Взревели дизеля. И тут за кормой, в нескольких кабельтовых, вспыхнул прожектор. Не ушли охотники немецкие! Замигали вспышки, грохнули с недолетом разрывы снарядов. Наши артрасчеты открыли ответный огонь из обеих пушек. Катеров не видать, били по вспышкам – ну что это, бой вслепую, а тем временем дизеля набирали обороты, форсировали ход до четырнадцати с половиной узлов, «щука» уходила мористее в непроглядную тьму.

Штормовая ночь поглощала и гасила немецкие прожектора.

Мы ушли – измученные, но живые. И не невредимые. Во