Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

начальника патруля, младшего лейтенанта; за драку и неподобающие высказывания комендант определил Бормотову пять суток гауптвахты по-строгому. «С разбитой губой на губу», – понимающе кивнул Травников, когда Гаранин сообщил ему о происшествии, морщась от его неприятности.

– Должен сделать вам замечание, товарищ Травников, – продолжал Гаранин официальным тоном, – вы мало занимаетесь воспитанием подчиненных.

– Замечание принял, – сказал Валентин. – Но вы же знаете, товарищ замполит, что Бормотов – особый случай. Очень трудный, строптивый характер.

– Знаю, конечно. Каждый характер требует индивидуального подхода. А не отношения вообще. Понятно?

Но отсидел Бормотов на гауптвахте только сутки. Началась подготовка к выходу «эски» в море, и ему надлежало находиться в седьмом отсеке, принимать торпеды, а не «прохлаждаться на губе». Об этом из штаба бригады позвонили в комендатуру. Сергеев отправил Травникова забрать строптивца с гауптвахты.

Бормотов, небритый, с опухшей нижней губой, сухо ответил на вопрос Травникова о самочувствии:

– Лучше всех чувствую.

Они шли по улице Зосимова. Попутные тополя мотали облетевшими ветвями под порывами ветра. Травников рассеянно раскатывал мысли о погрузке торпед, об индивидуальном подходе к несимпатичному подчиненному, а главная мысль была – удастся ли вечером выбраться к Маше.

Вдруг Бормотов сказал:

– Знаю, вы меня не любите, лейтенант, потому и не спрашиваете.

– О чем я должен спросить?

– Должен! Ничего не должен никто… Мы с Зиной на танцы пришли, как раз танго заиграли, вот. Танцуем, значит. Вдруг этот, едрит-твою, подходит. Хватает ее за руку и как дернет…

– Кто?

– Ну кто – Коньков! С ремзавода. Гад лохматый.

– Дернул за руку, а дальше?

– Он Зину к выходу потащил, она отбивалась. А мне что – смотреть спокойно? Догнал, Зинку отнял, Коньков орет, ударил меня. Ну я же понимаю, где мы столкнулись. Говорю: «Давай на улицу выйдем». А у него искры из глаз. Орет как не знаю кто. Там ребята были с «Иртыша», они мне помогли Конькова на улицу вывести. Ну а дальше… Пусть он, едрит-твою, спасибо скажет, что я его ремнем с бляхой не уложил. Под ноги адмиралу.

– Какому адмиралу?

– Ну, там памятник кому поставлен?

– А-а, Беллинсгаузену. Так вы у памятника дрались?

Бормотов не ответил. Дождь заморосил – западный ветер нагнал-таки тучи, набухшие небесной влагой. Дождливая шла она – вторая военная осень.

– А за что ему памятник стоит? – спросил вдруг Бормотов.

– Беллинсгаузен в прошлом веке открыл Антарктиду, – сказал Травников. – Он и Лазарев первые, кто увидели ее берега. И положили на карту.

– Вы, лейтенант, много чего знаете, – сказал Бормотов, помолчав. И, когда уже пересекали площадь Мартынова, добавил: – Я ведь тоже… не очень-то вас… но уважаю.

– Спасибо.

Травников посмотрел на него: не насмешничает ли? Но лицо строптивца не выражало насмешки. Напротив, было очень серьезно.

Вошли под арку Купеческой гавани.

– Приведите себя в порядок, Бормотов. И – на лодку.

– Есть, товарищ лейтенант.

День прошел в хлопотах, обычных перед выходом в море. В первый и седьмой отсеки были приняты торпеды в полном комплекте, в кранцы обеих пушек погружен боезапас. Командир Сергеев со штурманом Волновским прорабатывали на карте маршрут. Когда Травников после ужина спросил у Сергеева разрешения «сходить на берег», тот посмотрел на него раздумчиво:

– Ну, если у вас все в порядке…

– В порядке, товарищ командир, – сказал Травников. – В торпедах давление воздуха проверено, гироскопы отрегулированы.

– Вы женились, Валентин Ефимович? – прервал Сергеев его доклад.

– Фактически да, а формально…

– Надо и формально, если отношения серьезные.

– Отношения самые серьезные, товарищ командир. Мы поженимся после похода.

– Хорошо. Отпускаю до двадцати трех.

Второй раз за этот длинный день Травников быстро зашагал на улицу Зосимова: знал, что вечером Маша будет там у Тамары Корзинкиной.

Но когда он, постучав, вошел в комнату, Тамара была одна. Худенькая, маленькая, быстроглазая, она возилась с дочкой, сидевшей в кроватке и лопотавшей тонким голоском.

– Ой, Валя! – сказала Тамара. – А Маша еще не пришла, я жду, у меня смена через полчаса.

У нее на черноволосой голове косо сидел берет не берет – нечто вроде самодельной бордовой шляпы.

– Привет, Тома, – сказал Травников, снимая фуражку и плащ. – Ты иди, а то опоздаешь. Я за Катей присмотрю.

– Да? Ну спасибо, Валя, а то я… Катьку я накормила, так что… если заплачет, ты ей бутылочку с чаем дай. Ну, я побежала, а то…

Она облачилась в черное пальто, видимо перешитое из краснофлотского бушлата, и, схватив сумку, устремилась к двери. И тут вошла Маша. Подруги перекинулись несколькими словами, и Тамара убежала.

– Ух! – Маша улыбнулась Травникову. – Давно пришел? Я сегодня тебя не ждала. Ох! – Она, запыхавшаяся, перевела дух. – Бежала всю дорогу.

Травников снял с нее пальто и берет. Поцеловал Машу, спросил:

– Ты из дому? Или опять работа сверхурочная?

– Из дому. – Маша принялась расчесывать волосы крупным гребешком. – Из дому, из дому…

Было что-то нервическое в ее интонации.

– Маша, что с тобой? – Травников взял ее за плечи. – Что случилось?

– Ничего… Ничего особенного. Просто дед никак не уймется…

– Опять на мать накричал?

– Валя, я боюсь, у него в голове сдвинулось… Раньше бабушка все же его сдерживала. А теперь… Сегодня наорал просто ужасно… «Ты такая, ты сякая…» Про какой-то трудовой лагерь, после которого она приехала другим человеком…

– Что за трудовой лагерь?

– Не знаю. Первый раз слышу. Мать – в слезы… орут оба на всю Карла Маркса… «Ты сам меня с ним познакомил…»

– С кем познакомил?

– Не понимаю. Если о моем отце, так ведь он погиб при Перекопе… – Маша всхлипнула.

– Не плачь, Машенька. – Травников носовым платком вытер ей глаза, усадил на стул. – Успокойся. Теперь попробуй улыбнуться.

– Валька… – Она улыбнулась послушно, хоть и невесело получилось. – Что же делать, Валечка? Так жизнь у мамы сложилась, она же не виновата, что революция, и войны, войны… Разве не хотелось ей, чтобы все по-хорошему, чтобы семья и все такое? Ну не получилось… Такое время, что трудно людям, – разве не так?

– Ты права, время трудное.

– Никак не могут ужиться, смириться… Мама хочет уйти, у нее теперь новый мужчина. Я его видела однажды – молодой, моложе мамы, прихрамывает, был ранен, что ли… Ой, Валька, заболтала тебя…

– Машенька, как ты себя чувствуешь?

– Ну как? Ты же знаешь, на четвертом месяце я… Мы с тобой все-таки сумасшедшие…

– Нет. Нормальные мы. Родишь сына. Я хочу сына.

– Знаю, Валя. Если б не твое желание… я не решилась бы снова испытывать судьбу.

– Моя хорошая. – Травников усадил Машу на колени, говорил между поцелуями: – Ничего не бойся… люблю… вернусь из похода – поженимся… расстели постель…

Она вдруг отвела его руки:

– Нет. Неловко как-то. Взгляни на Катьку.

Травников оглянулся. Сквозь решетчатую стенку кроватки девочка, сидя с тряпичной куклой, смотрела на них круглыми темными глазами и тихо лопотала.

– А нельзя уложить ее спать? –