Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– Валечка, ты смешной. – Маша поднялась, поправляя прическу. – Когда у вас поход? Не определилось еще?

– Определилось. Послезавтра.

Маша ахнула, зажала рот ладонью.

– Так скоро… Но послезавтра понедельник, а у вас ведь не принято в понедельник…

– Да, конечно. Уйдем в ночь на вторник. В ноль часов пять минут уже можно выходить.

– А завтра сможешь ко мне прийти? У нас завтра нет сверхурочной.

– Не смогу, Маша. Очень много дел перед выходом. Да, хотел тебя спросить: есть у вас на ремзаводе рабочий по фамилии Коньков?

– Коньков не рабочий, а мастер у нас в механическом. Почему ты спросил о нем?

– Он подрался с одним моим подчиненным.

– Так это твой матрос набил ему огромный синяк под глазом?

– Он не матрос, а главный старшина. Шебутной малый вот с таким самомнением. – Валентин показал рукой выше головы. – Он танцевал со своей девицей в Доме флота, тут подошел ваш Коньков, обложил моего Бормотова и потащил девицу к выходу…

– Эта девица – Зинка Родионова из заводской бухгалтерии. Коля Коньков с ней жил года два, они были – ну как муж и жена. А когда началась блокада, голод… Коньков еле на ногах держался, ему не до Зинки было, они вроде бы разошлись.

– Понятно. А теперь стало полегче, паек прибавили, и он, значит…

– Значит, не хочет он Зину терять. Твой старшина шебутной? Ну так два шебутных сошлись. Коньков ее не отдаст. Он принципиальный. Так и скажи своему.

– Непременно скажу. И мы еще посмотрим, кто кого – твой или мой. Ты же умная, – добавил он, помолчав, – знаешь, из-за чего Троянская война началась – из-за женщины.

– Знаю, знаю. – Маша стояла у детской кроватки. – А знаешь, Валечка, Катька, кажется, заснула.

В ночь на 15 октября капитан третьего ранга Сергеев повел свою краснознаменную «эску» в боевой поход.

Финский залив, продутый ветрами всех румбов, встретил лодку как старую знакомую. Как и в июльском походе, Сергеев, погрузившись на западном гогландском плесе, шел, прижимаясь к опушке финских шхер. Как и прежде, ему везло. Только несколько раз проскрежетали минрепы якорных мин по обоим бортам, только однажды задели антенную мину – «эска» форсировала первую линию заграждений «без крупных неприятностей» (по определению инженер-механика Лаптева).

Близ островка Макилуото гидроакустик доложил о шуме винтов по такому-то пеленгу. Сергеев поднял перископ и увидел на багровом фоне закатного неба дымы конвоя – не менее пяти кораблей шли курсом зюйд-зюйд-вест (вероятно, вышли из Хельсинки). Сергеев тотчас пошел на сближение и вскоре высмотрел в середине конвоя крупный транспорт. Он атаковал двумя торпедами и видел, как транспорт переломился пополам, выбросив столб огня и разлетающиеся обломки.

Корабли охранения долго преследовали «эску», глубинными бомбами избивая залив, давно забывший о покое. Сергееву, как всегда, везло: лодка уцелела и никто не задохнулся от удушья при двухсуточном лежании на грунте.

Удалось оторваться от преследования. Удалось форсировать вторую полосу заграждений.

Утром 20 октября «эска» достигла позиции в районе маяка Утэ. Здесь, в Аландском море, боевая задача предписывала трех– или четырехдневный поиск кораблей противника, а затем – переход через Южный Кваркен в Ботнический залив (чтоб и его «почистить»).

Весь день 20-го ходили на перископной глубине. Видел командир Сергеев мелкие, в триста-пятьсот тонн, суда, шастающие по неспокойному морю между Мариехамном и Турку. Но не атаковал их.

– Пренебрегаешь, Михаил Антоныч? – спросил замполит Гаранин.

– Эта мелочь не имеет военного значения, – ответил Сергеев. – Прибережем торпеды для более крупных целей.

– Ну что ж, воля твоя, командир.

Наступило 21 октября. «Эска» всплыла для ночной жизни. Грохотали дизеля, заряжалась батарея, вентилировались отсеки.

В ноль часов лейтенант Травников заступил на вахту. Надев капковый бушлат, он поднялся на мостик. Помощник командира Зарубов сдал ему вахту: лодка в крейсерском положении, курс такой-то, работают оба средний вперед, плотность электролита такая-то, температура митчелéй (то есть подшипников Митчеля) такая-то.

Травников доложил командиру, что вахту принял.

И глубоко вздохнул, приняв вместе с вахтой свежесть ночного воздуха. После долгого-долгого сидения в стальном ящике, где вместо мебели торпеды в аппаратах и на стеллажах, а вместо воздуха – пониженное процентное содержание кислорода и повышенное – углекислого газа, после спрессованного дня подводной жизни – о, какое упоительное наслаждение в глоткé свежего ночного воздуха!

А ночь была черным-черна – безлунная, огромная. Только, если хорошенько присмотреться, можно было заметить мигающий крохотный светлячок справа десять – то был маяк Утэ. Штурман Волновский уже запеленговал его и теперь докуривал на мостике папиросу, прежде чем спуститься к своей карте.

– Валентин, – негромко сказал он меж двух затяжек, – ты слыхал о джиу-джитсу?

– Нет, – ответил Травников. – Что это за зверь?

– Это японская борьба. Самооборона без оружия.

– Хочешь ею заняться? – Травников закурил, пряча огонек в ладони.

– Кончим воевать – может, и займусь, – сказал Волновский, спортсмен великий. – Боксом – уже вряд ли. А джиу-джитсу – почему нет?

– Давай, давай, – сказал Травников.

Волновский заплевал окурок и нырнул в люк.

Поднялся на мостик радист Малякшин. Он только что принял сводку Совинформбюро и доложил командиру: продолжаются тяжелые оборонительные бои на улицах Сталинграда…

Травников слышал, как Сергеев проворчал:

– Ты бы, Сенечка, что-нибудь повеселее доложил.

– Я бы рад, товарищ командир, – сказал Сенечка, серьезный малый. – Но нету в эфире ничего веселого.

Перед тем как спуститься вниз, он подышал немного, задрав голову, пытаясь отыскать хоть какую-никакую звезду. Но не видно было ни одной.

Какая густая облачность, подумал Травников. Она своей тяжестью будто море придавила. Волнение заметно уменьшилось, килевая качка медленно вздымала то нос «эски», то корму. Выхлопы работающих дизелей привычно касались щек теплыми облачками.

– Запросите плотность, – сказал Сергеев.

– В центральном! – крикнул Травников в люк. – Доложить плотность!

Снизу механик Лаптев доложил: еще не добили, не добрали до нормы. Еще часа полтора работать дизелю, заряжая батарею.

Вдруг напрягся сигнальщик Лукошков: будто померещилось что-то в южной стороне. Он всматривался, всматривался в бинокль…

Но черным-черна была ночь.

В радиорубке Малякшин уже отстучал в Кронштадт короткое зашифрованное сообщение о том, что лодка заняла заданную позицию. Радиоузел подплава подтвердил прием. Вскоре он начал передачу, Сенечка принимал – набрасывал на бланк цифры, группу за группой, шло какое-то важное сообщение.

Но…

Ночь взорвалась слепящим огнем.

Долгий грохот… вопль разрываемой стали… медленное кружение черной воды над гибнущей субмариной.

Глава шестнадцатая

Головная боль от финского залива

– Вот, – сказал Мещерский, сжимая и разжимая пальцы правой руки. – Видишь?

Он в сером больничном халате сидел на своей койке. Вадим Плещеев, пришедший в Морской госпиталь навестить Мещерского, сидел рядом на стуле и с улыбкой смотрел на упражнение руки.

– Боялся, что потеряю ее, – продолжал Мещерский, – но тут такие хирурги, Вадим Львович, каких нигде больше нет.

Вадим живо вспомнил хирурга Арутюнова из 3-й бригады