Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

Он сидит с закрытыми глазами, будто дремлет. Но я знаю, что, даже задремав на пять минут, дивштурман не перестает бодрствовать.

– Возьми глубину, – говорит он, не раскрывая глаз.

Включаю эхолот и жду, уставясь на черный диск указателя глубины. Мерный гул вращения сменяется частыми щелчками, вспыхивает красный огонек против цифр 7 и 0. Отраженный импульс, оттолкнувшись от грунта, вернулся. Что ж, глубина та же, которая стоит на карте в счислимом месте, то есть полученном по показаниям компаса и лага. Но нет у меня уверенности, что расчетное место совпадает с истинным. Все сделано как надо, даже поправка в полградуса на подводное течение (ее внес Наполеон, знаток лоции Финского залива), но все равно нет покоя.

Уж такая беспокойная служба у штурмана: доверяет только месту, обсервованному астрономически или по наблюдению береговых предметов, да и то опасение невязки остается. (Штурманá шутят, что верх невязки воспет в песне: «Он шел на Одессу, а вышел к Херсону».)

Механик Круговых, мрачноватый каплéй, небольшого роста, с очень длинными руками, докладывает, что зарядка батареи закончена. И вскоре ревун короткими хриплыми звуками возвещает срочное погружение. Обрывают, словно на полуслове, свою монотонную песню дизеля. Слышу грубые хлопки открывающихся кингстонов главного балласта.

Остаток ночи идем под водой. Пять раз натыкались на минрепы (от их скрежета по корпусу лодки хотелось сжаться, стать меньше, забиться в безопасный уголок, даром что таких уголков на подлодках не существует). Утром, когда там, наверху, полагалось начаться рассвету, «щука» подвсплыла, и Кожухов, медленно вращая толстую трубу перископа, осмотрелся.

– Ну и где ваш маяк? – сказал он, дернув щекой. – Что-то не вижу. Посмотрите, Наполеон Наполеоныч.

Тот прильнул к окуляру и, ухватившись за рукоятки, пошел вокруг перископа. Вглядывался несколько минут. По счислению уже должен открыться маяк Кери. Неужели у нас большая невязка? Или, может, на море туман…

– Есть маяк, – говорит Наполеон. И дает мне отмашку: – Возьми пеленг, штурман.

Спешу к перископу. Вижу серый рассвет и бесконечно бегущие волны. Где же маяк? Не вижу, не вижу… Пляска волн, больше ничего… К чертовой матери… не гожусь я в подводники…

– Немного левее перекрестья, – слышу голос Наполеона. – Успокойся, напряги зрение.

Я напряг. Я напряг.

И увидел! Вертикальная черная черточка, спичка, то захлестывающаяся волнами, то открывающаяся…

Я пеленгую эту чертову спичку.

Невязка, к моему удивлению, небольшая – всего две мили. Да, с Наполеоном не собьешься с курса. Выбрав эту невязку, уточнив прокладку, я немного расслабляюсь. Хочется закурить. Какое там… Предстоит долгий день подводного хода. С севера пересечем меридиан острова Керн, аккуратно обойдем наше минное поле, выставленное в сорок первом. Потом прорвемся между немецкими минными банками севернее острова Нарген. Бог даст, прорвемся, а дальше – ляжем на курс двести тридцать и полным ходом в открытое море.

Голова побаливает. Да и как не болеть голове от Финского залива? От проклятого «супа с клецками».

Ну вот, малость почистила наша «щука» Балтийское море. В районе Мемеля (там была у нас первая позиция) командир Кожухов потопил двумя торпедами крупный транспорт, набитый солдатами, – куда-то перебрасывало немецкое командование воинскую часть, а отправилась она прямехонько к «морскому шкиперу». Так определил Кожухов. А военком Ройтберг назвал эту операцию «купанием фрицев».

На траверзе Либавы нам помешала штормовая погода: две посланные торпеды не попали в атакованный транспорт. Думаете, Кожухов рассердился, расстроился? Даже не матюгнулся! Преспокойно приказал всплыть и дать ход дизелями. Это же какая дерзость: на виду у кораблей охранения пуститься в погоню за уходящим транспортом. Форсируя дизеля, наша «щука» догнала транспорт, дававший отчаянные гудки, и Кожухов всадил в него неминучую торпеду. Катера противолодочной обороны мчались к «щуке», стреляя из пушек, но шторм мешал прицельному огню, мы успели срочно погрузиться – и долго, долго Кожухов маневрировал, уходя от бомбометания.

Когда стихли разрывы глубинных бомб и страшное напряжение боя отпустило нас, Наполеон Наполеоныч сказал Кожухову:

– Ну, Федор Иваныч, вы корифей подводных дел.

Кожухов не то улыбнулся, не то дернул щекой. Сняв пилотку, вытер огромным носовым платком вспотевшую бритую голову и сказал:

– Очередной смене заступить на вахту. Коку – сварить какао. Для поддержания затраченных сил.

А себе велел подать стакан крепко заваренного чая.

Неспешно тянулся к концу сентябрь. От Либавы до Виндавы наматывали мы на винты пустые мили. Вот и шторм приутих, а море будто метлой вымели. «Куда фриц подевался?» – ворчал капитан-лейтенант Мещерский, помощник командира, оглядывая в перископ пустынную морскую равнину. Сменившись с вахты, он предлагал военкому, старшему политруку Ройтбергу, партию в шахматы. Военком любил шахматы, иногда и выигрывал, но чаще получал мат. «Я недоглядел, а ты воспользовался, – говаривал он, поднимаясь, – просто тебе повезло, а везение связано со случайностью и, значит, незакономерно». Наш военком любил глубокомысленные выражения, он до войны преподавал марксизм-ленинизм в одном из ленинградских вузов.

А командир обычно помалкивал. Однажды за ужином Наполеон Наполеонович все же разговорил его.

– Федор Иваныч, – спросил он, наливая чай в стакан, – вы не помните, с какой дистанции Бахтин выстрелил в английский эсминец?

– Не помню, – ответил Кожухов. И, покрутив кончик носа двумя пальцами, добавил: – Я и не должен это помнить. Кем я был тогда? Сигнальщиком, салажонком по первому году.

– Да, понятно. – Наполеон поднял одну бровь выше другой, отчего его худощавое лицо вроде бы перекосилось. – А верно, что вся команда была награждена?

Тут я впервые увидел, как наш командир улыбается. Своему, может, далекому прошлому он улыбнулся и сказал:

– Бахтину дали орден Красного Знамени. Главная награда в то время. Так? И вся команда получила продовольственный паек. Дополнительный. Это же великое было событие: круг колбасы, кусок рафинада, кулек чая. А еще – три дня отдыха. Я в Питер съездил, маманю навестил. Мы чаю настоящего напились. Так?

Вы понимаете, конечно, что разговор пошел о знаменитом выстреле «Пантеры» – подводной лодки, в девятнадцатом году потопившей в Финском заливе английский миноносец «Виттория». Именно «Пантера» открыла боевой счет Красного подводного флота.

С почтением я взирал на капитана второго ранга Кожухова, на его темноватое лицо с жесткими складками от носа к углам рта, на широкий лоб, посередине заклеенный пластырем. Прямо человек из легенды – так?

– Бахтин, – сказал военком Ройтберг, – кажется, был арестован.

– Ничего об этом не знаю, – сказал, как отрезал, Кожухов и отхлебнул из стакана крепко заваренный чай.

– Он в каком был чине? – спросил я. – Кавторанг.

– Да какой кавторанг? – Кожухов дернул щекой. – Лейтенантом он был на старом флоте. А после революции все чины отменили. Все были просто военморы. И командиры, и мы, рядовые.

И он пустился рассказывать, как в конце восемнадцатого года его, ученика слесаря из депо Финляндского вокзала,