Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Себастьян смотрел на нее; глаза Корделии сияли обжигающим пламенем, способным подчинить себе чужую волю. Сын чуть отстранился и кивнул, словно на него постепенно снисходило осознание, что супружеская жизнь кончилась. Баси так сильно ранила его, что прощению не бывать. Помирившись с ней, Себастьян так и остался бы одураченным рогоносцем, презираемым всеми.

– Да, матушка, – неуверенно согласился Себастьян и утер покрасневшие щеки. – Я должен заставить ее исчезнуть.

Корделия кивнула и поднялась на ноги. Она подошла к столу и налила сыну рюмочку хереса. Себастьян сел, одергивая сюртук, будто старался вернуть себе запятнанное неуместными слезами достоинство, и разом осушил ее. Она прошлась по комнате до окна с видом на площадь Девы Марии, Обретенной в дубе, сверкающую под дождем и окутанную белым светом. Над городским пейзажем возвышался собор, а на площади перед ним сновали прохожие – приходской священник, пожилые крестьяне, мужчина, ведущий на поводу груженого сыром мула, мальчишки, помогающие родителям перетаскивать тюки ниже по улице Комендадор. Корделия замерла на несколько мгновений, спиной ощущая сыновнее горе: Себастьян силился сохранить самообладание и не расплакаться снова. Он казался таким хрупким, что Корделии захотелось еще раз его встряхнуть. Если бы здесь был его отец, он бы, вероятно, так и поступил. Но она благосклоннее относилась к чужим слабостям и извечной привычке каждого бесхребетного человечка строить из себя жертву. Плакать в ответ на боль и тоску полезно для здоровья, но только не когда ты выставляешь напоказ собственную слабость с той лишь целью, чтобы пробудить в других жалость.

– Супруга пыталась связаться с тобой после того происшествия?

– Она пыталась устроить встречу через друзей и слуг… Передала мне несколько писем. Я не стал с ней говорить.

Она вздохнула, одобрительно взмахнула рукой и снова села напротив сына.

– Слушай меня внимательно, Себастьян, – сказала она. – Крайне важно, чтобы ты отдалился от нее. Не принимай ее у себя, не встречайся с ней, никак не связывайся с изменницей до развода. – Себастьян только кивнул, напоминая школьника, выслушивающего нотации. – Теперь отдохни в своих покоях, а после мы поговорим с твоим отцом.

Сын молча посмотрел на нее, осознавая неизбежность встречи с Исидро лицом к лицу, и едва смог кивнуть в ответ. Он вышел, но его безутешное горе осталось, накрыв комнату тяжелым пологом. Как бы ей хотелось, чтобы сын унаследовал ее выдержку, чтобы умел стойко встречать жизненные невзгоды, не принимая на себя роль жертвы.

Она снова взглянула на переливающуюся перламутром площадь за окном и вспомнила, как крепко поцеловала мужа, когда тот сообщил ей о скором возвращении сына. Исидро, всегда слегка красневший под ее напором, шепнул ей на ухо: «Я же говорил, что все устрою». Ее всегда очаровывали его победы: как он подчинил своей воле этого юного бонвивана, дона Артуро. Тот был знатного рода и жил на пенсион своего дяди, старого холостяка, чьи титулы и состояние он должен однажды унаследовать. Но аристократы зачастую имеют привычку тратить больше, чем могут себе позволить, и граф Саламедина совсем не исключение. Дорогие костюмы, порочные женщины, гуляния и выпивка без меры – вот из чего состояла повседневная жизнь графа; в конце концов он влез в долги, и кредиторы ждали его под дверью его лондонского дома. Поэтому ему пришлось покинуть Англию и осесть в Мадриде, где он еще не так глубоко погряз в долгах. Исидро заплатил по его счетам и добавил от себя внушительную сумму – за это дон Артуро обязался соблазнить жену его сына. Задача идеально соответствовала его амплуа сердцееда. Поначалу он сопротивлялся, поскольку не хотел обманывать своего друга, но стоило показать ему деньги, а беспощадным кредиторам – по указке Исидро – возникнуть на пороге, как тот уступил. Договор был заключен, и вскоре Исидро стали приходить письма, в которых дон Артуро рассказывал, что задача выдалась не из легких: хотя девушке нравилось кокетничать, он был уверен, что та никогда не пойдет на измену. Исидро пришлось настоять на своем: «Тогда выставьте ее прелюбодейкой, даже если она таковой не является». Так были сплетены сети, целью которых было запятнать репутацию Басилисы и вернуть Себастьяна домой.

Корделия тихонько усмехнулась, сражаясь с сантиментами, которыми пропахла комната после общения с сыном. Ей нужен был глоток свежего воздуха, она открыла окно и вышла на небольшой балкончик. Там Корделия глубоко вдохнула и сказала себе, что печаль и безмерные страдания сына нужно как можно скорее выветрить. Басилиса была не более чем дурным сном, и, если все пройдет должным образом, церковь признает брак недействительным. Желанный участок земли и щедрое денежное пожертвование наверняка послужат убедительными аргументами. Это было лишь вопросом времени: вскоре муж придет к ней с новой победой, а она опять одарит его поцелуем, чтобы щеки его заалели, как она любит.

* * *

Дождь полил как из ведра, и она перешла с шага на бег, бросаясь к ближайшему укрытию – восьмиугольной беседке, расположенной в отдаленном уголке садов в Карбальейро. Она схватила племянника за руку и увлекла его в беседку, где их взгляды встретились – и они, как всегда, не смогли оторваться друг от друга. Но в сияющих глазах Андре читалась новая тревога. Его терзал демон ревности; выпустив ее ладонь, он выдавил из себя поблекшую улыбку. Он прошелся по беседке, отряхиваясь от воды, словно искал повода не смотреть на нее: он бежал от огня, хотя и промок до нитки. Оба они несколько дней откладывали разговор о доне Фелипе. В первую ночь Андре поведал ей обо всех своих перипетиях, о коварных планах дона Исидро и подосланных им убийцах, а потом озвучил не дававшее ему покоя:

– Кажется, дон Фелипе – весьма благородный человек.

Понимая, о чем зайдет речь после этих слов, Ирия резко прервала его.

– Сегодня для меня произошло чудо. Увидеть тебя снова… Поэтому, если ты не против, вернемся к этому разговору через несколько дней.

Андре проглотил раненую гордость, тревогу и ревность оттого, что видел ее с другим, и стал ждать, когда можно будет поговорить обо всем, что его волновало. С того вечера Ирия всю себя посвятила ему. Он вырвался из лап смерти, и Ирия не желала проводить ни минуты вдали от него, без его смеха, его шуток, после смерти близких сделавшихся сдержаннее, его запаха, его ласки. Они очутились в раю на земле, но в нем стояла зима: запретный плод – этот страшный разговор –