Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Стоило ему задать этот вопрос, как перед глазами встали лица его родных, поджигая его, как хорошо просмоленный факел, и он непроизвольно сжал кулаки. Какая-то часть Андре жаждала послать парламентера ко всем чертям.

– Я отставной полковник, дон Феликс де Монтекастро, когда-то был гусаром принцессы, а сюда пришел, чтобы сказать хозяйке, сеньорите Ирии, что дон Исидро хочет начать переговоры. Он просил передать, чтобы вы назначили место, день и час. Вашим семьям пора преодолеть свои разногласия.

– Легко разглагольствовать о переговорах тому, кто не потерял своих близких.

– Не знаю, о чем вы, сеньор, – сказал полковник, покосившись на Пятую: та поднялась на ноги, достала нож и принялась поигрывать им, не сводя с наемника пристального взгляда.

Андре подумал, что язык скрытых угроз хорошо знаком и Пятой, и полковнику. Наемник, в свою очередь, достал сигару, закусил ее и грубо сплюнул на пол. Затем он прикурил сигару от спички, которую потушил подошвой ботинка. Пятая вопросительно глянула на Андре, интересуясь, не пора ли действовать.

– Понятно, – проронил Андре, незаметно давая Пятой знать, чтобы она не трогала полковника. – Тети сейчас нет в имении, но по ее возвращении я сообщу ей о вашем предложении, и мы пришлем ответ. – Он поднялся с кресла и приблизился к башней возвышавшемуся над ним полковнику. – А пока передайте своему нанимателю следующее. – Полковник кивнул, готовый выслушать угрозу. – Скажите ему, что он не уйдет из жизни, не расплатившись за содеянное. Пятая, проводи господина к выходу.

Солдат едва заметно кивнул на прощание и исчез за дверью, оставляя после себя сильный запах табака неприятным напоминанием о случившемся разговоре.

Пятая не сводила с него глаз всю дорогу до ворот. Этот выскочка был не менее предсказуем, чем его предшественник, капитан Орасио. На протяжении всей своей жизни она безжалостно отправляла им подобных на тот свет самыми разными способами: перерезала глотки во сне; стремительно уклоняясь от удара в бою, вонзала противнику нож между ребер, в самое сердце; побитая в трактирной драке, возвращалась и выпускала обидчикам кишки. Пятая была слабее мужчины, но быстра, как ветер, холодна, как зимняя стужа, и непоколебима, как земная твердь. Она знала, что ее одинокую душу может насытить лишь кровь да крепкие мужики, с которыми она предавалась пороку ненастными ночами и кого никогда не запоминала. Она любила всего единожды – самого ласкового человека на свете, смирявшего ее злое сердце, научившего ее заботе о близких. Когда его убили французы, она поклялась больше не любить никогда. Боль резала таким острым ножом, что Пятая знала: она и не захочет больше любви. Тогда на шабаше она вырвала себе сердце, чтобы оно принадлежало ей одной и не поддавалось этому чудовищному чувству, которого она так страшилась. С тех пор запертый внутри нее зверь, не ведавший ни жалости, ни добрых чувств, притворялся прирученным, цивилизованным, но то была одна лишь видимость. И когда появлялся такой вот самоуверенный баран, ее охватывала радость: она представляла, как будет свежевать его.

До самого выхода Пятая шла позади наемника в сопровождении Беробрео и двух своих человек – Лоренсо Маруэнды и Иньяки Андуэсы, одиноких волков, прежде придорожных разбойников, а ныне пастухов. В воротах наемник задержался, повернулся к Пятой и выдохнул дым ей в лицо. Она хохотнула и шагнула к нему с сияющими от страстного желания глазами.

– Ай, полковник, полковник, – сказал Лоренсо Маруэнда. – Как же вы ошиблись.

Пятая подняла руку, чтобы он замолчал, и Лоренсо тут же захлопнул рот. Тогда она подошла к полковнику совсем близко и вдохнула его запах, говоривший ей, что этот человек часто наведывался к шлюхам и дурно обращался с ними, деньги пропивал и тратил на пустое бахвальство, а мужество свое оценивал по силе кулаков и мощи чресл. Дон Феликс принадлежал к числу тех мужчин, что судят о себе по собственным подвигам и с каждым новым достижением все сильнее убеждаются в своем величии. Полковник с удивлением посмотрел на обнюхивавшую его Пятую и потер лицо рукой.

– Ха! – вдруг воскликнул Пятая. – Мы еще свидимся, не сомневайтесь. А сейчас – проваливайте!

Андре наблюдал через окно, как посланцы дона Исидро исчезают за садовой аркой, как вдруг в поле зрения появился запряженный четырьмя лошадьми экипаж с кучером и двумя лакеями. «Ирия! – подумал он. – Это моя Ирия». Он хотел броситься ей навстречу, но непроизвольная мысль вдруг пригвоздила его к месту. Это карета дона Фелипе. Несмотря на желание и волнение, будоражащие его душу, несмотря на прошедшее время и все случившееся, Андре охватил ужас при мысли, что он застанет миг их прощания и по поцелую, по скромной ласке, по сердечной улыбке поймет, стали ли они любовниками. Он шагнул к выходу: в нем боролись сковывающий его страх и неудержимое любопытство, требующее узнать все наверняка. В конце концов он не выдержал: необходимость знать правду и жажда вновь увидеть Ирию взяли верх.

Не в силах справиться с собой, он бросился бежать по коридору и выскочил в парадную. Дверь уже была открыта; лакеи поднимали сундуки тети наверх. Андре шагнул за порог и увидел светло-зеленые глаза Ирии во всем цвету. Облаченная в черное платье с кринолином, она стояла рядом с доном Фелипе: тот держал ее ладонь в своих, а потом поцеловал ей руку и потерся о нее щекой. Андре чертыхнулся, замерев у порога. «Они любовники, любовники… Ирия!» – горестно подумал он и не смог сдержать урагана смешанных чувств от новой встречи: он был счастлив, что жив, любил ее всей душой, ощущал, как от ревности кривятся губы, знал, что его маленькое, хрупкое сердечко вот-вот взорвется от невыносимой мысли об Ирии с этим человеком.

На мгновение время застыло: Ирия встретилась с ним глазами, тут же резко отдернула руку от щеки дона Фелипе, не боясь показаться ему грубой, и взлетела по лестнице, позабыв про своего спутника. Несмотря на то, что она ненавидела плакать прилюдно, Ирия бросилась к Андре с разрывающейся от рыданий грудью.

У Андре подкосились колени; не в силах вымолвить ни слова, он спустился на середину лестницы. Не видя ничего вокруг, они рухнули друг к другу в объятия. Мыслями Андре вернулся к мигу, когда они, тяжело дыша, предались страсти – к вечной ночи неиссякаемых желаний. Ирия отстранилась и поцеловала его в губы, в щеки, глядя повлажневшими глазами весело и тоскливо.

– Мой король, мой король! – горячо восклицала она. – Я думала, что потеряла тебя, и не могла этого