Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

Двумя недвижимыми статуями застыли они у входа в маленькое имение Карбальейро, отдаваясь сжигавшему их пламени, напиваясь слезами друг друга, деля ужас потери и тишину, которая остается после утраты родных и близких, и пылающий восторг от новой встречи, бившийся в их сердцах, накрыл их бесконечной горной лавиной.

Захваченная страстью и безбрежным счастьем, Ирия укусила его в шею, крепко сжимая, чтобы он более никогда не покидал ее объятий, чтобы смерть не смела прикоснуться к нему – теперь она рядом и отведет любую беду.

Андре, не в силах более держать в себе весь ужас пережитой им трагедии, уронил голову ей на плечо и, словно распадаясь на части, разрываясь между счастьем от встречи, горем от утраты родных и страхом из-за появления подле Ирии другого мужчины, безутешно разрыдался, как ребенок, потерявший дорогу домой и не знающий, сможет ли снова ее найти.

* * *

Пролетка Матильды ехала по улице Марии Кристины к площади Мостенсес. Остановив экипаж у ворот, она сошла на землю и направилась дальше пешком. Стоял ясный зимний день; лучи солнца согревали ее, а на выдохе с губ срывались облачка пара. Матильда двигалась неспешно, наслаждаясь секретной вылазкой в город. Ей давно не удавалось улучить минутку и побыть одной, и тайная прогулка придавала ей второе дыхание. За последние месяцы только лишь письмо Андре, повествующее о его спасении из полыхающего имения, принесло ей настоящее счастье. Возвращение брата к жизни стало единственным поводом для радости – замечательным, но единственным. В остальном жизнь Матильды была беспросветно одинокой пустошью. Андре не вдавался в детали своего спасения; Матильда сразу же ответила ему, стараясь не изливать на бумагу, как сильно тоскует в Мадриде.

Практически прямоугольная, обрамленная улицей Парада небольшая площадь была засыпана тополиным пухом. В первой ее части располагался маленький фонтан, подле которого стайка уличных мальчишек играла в салки. Чуть поодаль, на самой площади, прогуливались, склонившись над тростями под грузом старости, пожилые горожане в шляпах и черно-белых клетчатых кепи. Матильда прошла мимо цветочниц, разглядывая прилавки, хаотично разбросанные в центре площади. Обогнула двойной ряд растущих по краю деревьев, оставив позади прохожих, носильщиков, домохозяек и какого-то головореза. Они составляли часть общей картины имплювия, пропахшего полежалыми овощами и фруктами. Наконец Матильда оказалась у выхода на улицу Аламо. Здесь больше пятнадцати лет назад королева-регентша торжественно открыла Мадридскую королевскую консерваторию.

После встречи с доном Рамиро Матильда не могла перестать думать о том, как проходят дни ее наставника. Как он занимается с другими учениками – возможно, более талантливыми, чем она. Все это время, оставаясь одна в доме, когда Хайме уходил в банк, она рисовала в своем воображении новую встречу с доном Рамиро и чувствовала, как воспоминание о недавнем его появлении липнет к ее простыням, к ее коже. Она старалась выбросить его из головы, но рассудок играл с ней злую шутку: она вновь вспоминала, как сидит на банкетке у фортепиано под его внимательным взглядом, а в ушах стоит глухая тишина – она вот-вот коснется клавиш. Молоточки ударяют по струнам, и вдруг рождается мелодия; ее пальцы легко порхают над клавиатурой, и он накрывает ее руку своей, помогая исполнять аккорды в правильном темпе; она загривком чувствует, как он ласково смотрит на нее из-под ниспадающих на лицо прядей, слышит мягкий тембр его баритона. Она представляла это каждый день, столько раз! Как далеко позади остались летние вечера в Галисии! Как давно они вместе играли Шопена под сенью плакучих ив в саду, как давно прогуливались по Ас-Айрасу с дедушкой Доситеу, с родителями и братьями. Все это ныне казалось ей полузабытым сном, бездомным воспоминанием, внезапно охватывавшим ее, будившим в ней безысходную тоску по временам, которые никогда уже не вернуть. Теперь она жила с гнетущим чувством потери, от которого ее ничто не могло избавить; ничто, кроме дона Рамиро и той встречи на выходе из церкви. Поэтому, не желая думать о том, что привело ее сюда и что она собирается делать, этим утром Матильда покинула особняк и наняла экипаж, чтобы поехать на небольшую площадь возле улицы Аламо.

Она приблизилась к четырехэтажному зданию и внимательно вгляделась в него, понимая, что ей вовсе не хочется долго перемещаться по его коридорам, проходить весь первый этаж, подниматься на главный, даже мельком посмотреть на каретник или сад. Она мечтала лишь попасть на занятие дона Рамиро, примоститься в уголке так, чтобы он не заметил ее. Она пересекла порог и тут же уловила простой аромат музыки – виолончели или флейты, на которых играла часть учеников. По дороге ей встречались молодые люди в низких цилиндрах, одетые на манер денди и держащие деревянные футляры со своими инструментами, как величайшие сокровища. Также она столкнулась с рассеянным профессором с кипой партитур в руках, поправлявшим на носу пенсне, и несколькими нянями, искавшими своих маленьких подопечных. У подножия лестницы какой-то кларнетист читал книги по музыкознанию и одновременно тихонько поигрывал на своем инструменте.

Матильда поднялась на главный этаж и двинулась вперед по коридору, минуя двери, из которых доносились переливы струн, мотивы арфы, стук ударных. За иными раздавались знакомые мелодии Шуберта, Берлиоза, Мендельсона и Россини. Матильда подумала, что была бы очень счастлива здесь, в кругу людей, разделяющих ее страсть к музыке.

Вдруг за очередной дверью она увидела старенькое фортепиано в пустом классе. Не удержавшись, Матильда приблизилась и провела по нему рукой. Она огляделась: высокие потолки, широкие окна, ведущие в сад, беспорядочно расставленные стулья. Повернувшись к безмолвствующему немолодому инструменту, она подумала: именно с ним она провела бы всю свою жизнь, как с супругом. Матильда пристроилась перед ним на минутку и в тишине вновь вспомнила наставления дона Рамиро. Заметив на пюпитре партитуру, она открыла ее: концерт Вивальди для струнных в соль миноре, переложенный для фортепиано. Она, как полагается, выдержала паузу перед началом игры, и пьеса захватила ее, закружила в собственном ритме. Музыка шептала ей о чувствах и горестях, приводила в состояние того душевного трепета, когда вдруг перестаешь видеть разницу между счастьем и болью. Она занималась пламенем с каждой нотой, с каждым отзвуком беззаботного прошлого. Поглощенная игрой, затерявшаяся среди клавиш, она мысленно оплакивала все воспоминания, рвущиеся наружу из ее сердца: дедушка учит ее ездить на старенькой кобылке; отец дарит ей на день рождения рояль; матушка поправляет на ней кринолин, наставляя, как вести себя с мужчинами; Амиль катает ее по галереям имения на спине – как же