Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Борисов водил дружбу с ненецкими колонистами из Белушья, где власти поставили художнику дом с просторной светлой верандой, откуда он и рисовал сердитую Матку и самоедов в любую погоду. Вернувшись на Двину, Борисов написал книгу об Арктике и ненцах, с которыми провел много времени не только в походах по островам, но и дома за самоваром…

«…Не подлежит сомнению, что прежде самоеды были обитателями более южных широт Азии. Они как более слабые и менее культурные были теснимы сильными соседями с юга и наконец достигли Ледовитого океана».

«…Свадебных песен не слыхал, – пишет Борисов. – Да и вообще у самоедов песен нет; когда он едет на оленях, он чего-то просто мурлыкает на однообразный мотив, или сидит пьяный и, покачиваясь с боку на бок, мурлыкает о том, что у него есть жена, есть много оленей, есть ружье, что он поедет на зверя, а назад возвратится усталый, озяблый, и жена его встретит, она уже сварила “котел” и приготовила чайник, весной придут русаки и дадут ему водки…

Сказки тоже не говорят ни о любви, ни о поэзии, но всегда о насущном хлебе… И вот напали великаны-тунгусеи, покорили их и держали вместо оленей. Возили на них возы-аргиши, а также кочевали с места на место».

…Канинские ненцы каждую зиму приезжали к нам в Мезень забивать оленей, тут же, во дворах, торговали мясом, заработав денег, спешили в хлебный магазин, набирали водки, тут же, усевшись посреди центрального проспекта, пили из горлышка не закусывая, скоро пьянели, заваливались на нарты и, не боясь свалиться, усаживались враскорячку и посылали хореем оленей за город, в сторону Чупрова, где ждала семья. Нам, ребятишкам, казалось, что чум ненцы не ставили, а спали на нартах в малице и маличной рубахе, уронив безмятежную простоволосую голову, и мороз с поземкою был им не страшен. Нынче-то я полагаю, что, пока ненцы торговали мясом и крепко выпивали, их жены ставили чум, варили свежину и покорно поджидали мужей (Тайбореев, Пырерок, Вылок, Тысыев, Хантазейских), не смея им перечить.

Ненцы в послевоенной заснеженной Мезени были так естественны, что не вызывали у мещан ни капли раздражения: они снабжали олениной прямо на заулке у крыльца, ловко разрубая тушу на полти, доставляя в дом мезенским вдовам свежую «убоину». Тут же черпали самоеды из брюшины горячую терпкую кровь и пили, хмелея от нее пуще спирта. Но нам, мальчишкам, пробовать не давали, да и матери не дозволяли. И никто не спрашивал, откуда мясо, каких мест, прошло ли оно санитарный контроль, почему торгуют без расценки и без весов (на глазок). Оленина шла задешево, денег у людей после войны не было, брали тушу, иль целиком, или на две семьи; весной ненцы будут «яндать» (погонят стадо) к морю, где меньше комарья, а вернутся в соянские боры и к Мезени лишь под Новый год.

* * *

Не случайно Вайгач назвали «запором»: он намертво закрывал дорогу на Ямал, на Обь и, чтобы добраться до Карского моря через Югорский Шар, надо было перетерпеть множество всяческих бед, неприятностей и не потерять голову; этот короткий отрезок от Медынского Заворота до Карского моря, уставленный крестами погибших, проверял мезенского мужика на мореходные качества, годен ли он в кормщики, иль так всю жизнь и будет таскаться в покрутчиках, работать на хозяина? Выучил ли пути-перепутья в океане, как свои пять пальцев? Сможет ли ответить в трудные минуты на самые серьезные вопросы арктических морей, иль вдруг запнется и потянет с собою на дно всю артель. Ледяной океан слабины не терпит, сразу бьет в потылицу. Вайгач – приемный экзамен помору на мастерство, и, знать, многие из плывущих неважно выучили урок, оплошали на коварных путях, – об этом и доносят легенды, предания, сказания спасшихся охотников, топонимы, гидронимы и частые могильные холмики, заросшие травою забвения, останки крестов, выглядывающих из серебристых ягельников и желтых маков, и обширный погост между бухтами Покойников и Осьминной. Художник Борисов записал предание: от цинги во время зимовки скончались восемь русских промышленников, и похоронены они на берегу Осьминной бухты.

Участники Вайгачской экспедиции 1933 года возле бухт Покойников, Осьминной и Дыроватой видели десятки русских могил и обрушившихся староверческих крестов с надписями славянской вязью. К Вайгачу чаще всего ходили на промысел мезенцы и пустозера, считавшие этот остров своей вотчиной; труднопроходимые воды Печорского моря редко посещали чужие зверобои, несмотря на побасенки о сказочно богатом угодье: ведь сюда издревле любят приплывать моржи, устраивая огромные лежбища. Наверное, страх перед океаном, дурная молва о Вайгаче как о колдовской, дьявольской земле, где скитаются бессмертные духи, пересиливали охотничье упование на богатую добычу.

Но боялись не столько нечистой силы – невидимых хозяев острова, сколько ненцев, плотно завладевших не только Вайгачом, но и Ямальской тундрою, всем берегом до Енисея, где прежде сидели «сихиртя». В XVII веке вспыхнуло вдруг противостояние ненцев с Москвой, когда в устье Оби затеяли строить Мангазейскую таможню, и новый острожек быстро стал перенимать торговое влияние в Сибири, а власть самоедских шаманов, оленных хозяев и мелких князьков стремительно покатилась вниз, выпадая из рук. И тут обнаружилось, что самоеды имеют дерзкий, «варнакский» характер южных кочевников, с ними шутки плохи, когда решают дело не мирное христово слово, но острый нож. Кочевник был уверен, что выпущенная из жил кровь врага мгновенно развязывает все стянутые узлы, – это самый близкий путь к миру, ибо самоедский бог Нума не в правде, а в силе.

Мангазея за какие-то десяток лет вспухла, как на дрожжах, на Обь со всех сторон потек за мехами народ, на кочах повезли из Руси хлеб, соль, домашнюю утварь; шторма постоянно топили морскую посуду, разбивали в труху, купцов выкидывало на берег (если повезло), мука и соль подмокали, тысячи кулей с хлебом шли на дно. Терпящие бедствие поморы часто не знали, как в короткое осеннее время перед вьюгами спасти жизнь свою на пустынном берегу. Надвигалась зима, долгий, в три месяца, мрак. До Мангазеи сотни верст убродистой, неведомой дороги и десятки порожистых студеных рек, а в безлюдных распадках караулят добычу оленные ненцы, отнимают последнее, что осталось, отпускают наг и бос, не имея ни капли сострадания.

Кого в этих смертельных обстоятельствах не охватит смертная тоска, когда нет рядом морского бывальца, опытного ледового кормщика, кто бы повел незнакомой дорогой, ободрил бы погибающих. И тут из глубин тундры, как из кипящего ада, прорастали злые призраки ямальской тундры: словно нечистая сила, подобно хищным вранам, налетали на