Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

– Как же так, Марфа? – старик оглянулся, словно кого-то искал. – Пора картошку убирать, а ты… А там столько уродилось, что не только полный погреб заложили бы, но даже новое пальто справим тебе, старое-то износила… А как же наши яблоньки и малинка? Кто за ними станет присматривать? Ты ещё калину и грибы не заготовила на зиму, а сейчас… – дед Назар опять растерянно оглянулся. – Марфа, зачем меня одного оставляешь? Всю жизнюшку вместе были, а сейчас никому не нужен… Почему не дождалась и раньше меня ушла? Я же говорил, что вместе…

Дед Назар присел на табуретку, возле кровати. Поднялся и опять стал осматриваться. Закружил по горнице, то одно хватая, то другое. Что-то брал и снова кидал, опять оглядывался на жену и не понимал, что он должен сделать. Потом распахнул шкаф. Взглянул на полупустые полки, что-то хотел достать, а потом махнул рукой, вернулся к Марфе и присел на кровать.

Взялся за худенькое плечо жены, потом поправил прядь волос и дотронулся до холодной щеки. Запрыгнула кошка. Муркнула, потёрлась об холодную руку бабки Марфы.

Старик взял её на руки, неловко погладил. Она замуркала громко, протяжно и принялась устраиваться на его коленях. Он сидел и неловко гладил кошку. За окнами тёмно-серый рассвет. Старик смотрел на занавеску, за которой стояла тишина, глядел на огонёк лампады и не мог понять, а может, и не хотел понимать, как ему дальше быть. А главное – для чего жить, если…

– Скажи, как теперь мне жить, Марфа? И нужно ли…

И дед Назар поднялся, потоптался возле кровати, посматривая на жену, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и, опять оглянувшись, медленно вышел.

Чуть погодя в соседнем дворе раздался заполошный вскрик и протяжный женский плач.

А за окном засеребрился рассвет…

Ефим Фадеев завздыхал, вспоминая Назара. Говорят, что муж и жена становятся похожими друг на друга в старости. Нет, за долгую жизнь две половинки срастаются. Крепко! Одной не станет, и вторая следом отправится.

Назар помер возле калитки. Видать, к соседям пошел. Открыл калитку, сделал шаг и упал на землю. Там нашла его соседка. Сердце лопнуло от переживаний, как сказала фершалка. А в деревне вспоминали его слова, что они не должны разлучаться. Если они помрут, так вместе. Так и получилось, как он говорил. Всю жизнь были вместе, и на мазарках рядышком лежат. И закурлыкали журавушки под облаками – протяжно и печально.

А дети не приехали…

* * *

Бабка Груня в кацавейке, в теплом платке, несмотря на то что на дворе начало мая, в растоптанных подшитых валенках, привалилась к забору и долго смотрела вслед машине, которая едва ползла по ухабистой дороге. Потом взглянула на журавля и вздохнула. Все больше становится журавушек в округе и все меньше остается старых фронтовиков…

Сегодня фершалка объезд делала, как в Васильевке говорили. Едва удалось проползти по разбитой дороге. Вроде к одному должна ехать, а никого не забывает, никому не отказывает. К одним заглянула, к другим и третьим. У тех посидела, послушала да лекарства выписала, бабке Варваре Шаргуновой давление мерила. Замучилась она с этим давлением. Прыгает и прыгает. Самая тощая как вобла, крови с полстакана, и откуда в ней может это давление прыгать – не понимаю. И к ним заезжала. Корнейка спал. Фершалка хотела было осмотреть его, но бабка Груня не разрешила будить его. И так ночами не спит, а если задремлет, опять начинает в атаки ходить. Эх-хе-хе, вздохнула бабка Груня.

Война уж давным-давно закончилась, а он все воюет, все в атаки ходит, а утром поднимется и рассказывает, что снова был на войне, где дружков повстречал, которые остались лежать во сырой земле. Сам говорит и плачет.

Корнейка вообще заявил, что вина большая на нем. Дружки журавушками отправились во родные края, а он в живых остался. И снова носом – хлюп… хлюп…

И опять баба Груня взгляд вслед машине. Ладно, фершалка не забывает, приезжает к ним. Вроде молодая, почти девчонка, а строгая – страсть! Бровки в линеечку, губы подожмет и чихвостит, если в чем провинился.

– Ну, куды тебя понесло, зараза рогатая? – едва удерживая худую козу, приостановилась рядом Клавка Лещёва, а в деревне все ее Лещихой кличут. – Что стоишь, баб Грунь? На солнышке греешься? Глянь, как сегодня распогодилось. Слава богу, дожили до весны! А кто это приезжал к нам?

Сказала, перекрестилась и оглянулась на едва заметную машину, которая вот-вот скроется за поворотом.

– Дык это… – бабка Груня махнула рукой. – Фершалка приезжала. Ко всем заходила. А разве у тебя не была?

И посмотрела на соседку.

– Да я с этой заразой замучилась, – Клавка Лещиха дернула за веревку козу. – Не успела оглянуться, а она в дыру пролезла, хвост задрала и к лесу помчалась. Насилу догнала ее, сволочугу. У, прям пришибла бы!

Она дернула за веревку, намахнулась, словно хотела ударить, но тут же погладила козу. И было видно, любит животину, а что кричит, так это для вида, для острастки.

– И что фершалка говорит? – с любопытством посмотрела на бабку Груню. – Как твой дед Корней? Все лежит?

– Лежит, – вздохнула бабка Груня. – Как занедужил под весну, так и не может оклематься. Отощал – страсть! Руки словно плети стали. Куда только силушка ушла – непонятно. Кожа да кости. Я уж на журавлей поглядываю. Отгоняю. Рано еще ему в дорогу отправляться, рано, а они курлыкают, словно его зовут. Покружат-покружат, потом улетают…

И она завздыхала.

– Ничего, баб Грунь, поднимется, – ободряюще сказала Клавка Лещиха. – Я вот молочком буду снабжать. Козье молоко полезное, как врачи говорят. Сифилитик рыбку принесет. С речки не вылезает, всех угощает. Слышала, что Ерохины собрались свинку под нож пустить. Значит, и мясцо у всех будет. Главное – это зиму пережили. У, какая суровая была! А теперь ничего не страшно. Весна пришла, а с ее приходом и жизнь наладится. Не боись, баб Грунь, поднимется твой Корней, как пить дать, на ноги встанет, – глянула на старуху, нахмурилась, потом заулыбалась, прикрывая беззубый рот, и махнула рукой. – Ладно, отведу козу на лужайку. Пусть пасется. У, зараза такая!

Она дернулась, когда коза рванулась и засеменила ногами, пытаясь ее удержать.

Бабка Груня посмотрела ей вслед. Потом глянула на солнце и неожиданно чихнула. Зашмыгала носом. Достала тряпицу из кармана, громко сморкнулась. Опять пошмыгала и завздыхала, поглядывая на деревню. В старые времена