Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

а шевельнуться нельзя! Ох, кое-как дотерпел до утра. Батьку дождался, он разгрёб навоз, и я, как был голышом, так и сиганул по деревне. Утро, все на работу идут, бабки возле домов сидят, а я, жердина двухметровая, нагишом несусь, а от меня конский навоз во все стороны отлетает. Вся Васильевка в лёжку лежала! Да, были времена… – Старик замолчал, потом опять в который раз принялся рассказывать: – Ох, как батя веником парил – страх! Отольёт холодной водой, в чувство приведёт, плеснёт на каменку и снова за веник берётся. В общем, я на карачках оттуда выполз. А батянька холстину обвязал на поясе и заставил стоять голышом на солнце, чтобы раны покрылись коркой. О, друг ситный, легче в атаку сходить или языка притащить, чем такие мучения принимать! Едва вечер наступил, он заставил выпить стакан самогонки, привёл на конный двор и снова меня закопал. А утром в баню. И так три дня гонял. Потом достал эту настойку и заставил пить. Вонючая, зараза! Недели не прошло, я стал поправляться. Новые чиряки не вылазили, раны затягивались, и я ожил. С той поры ни разу к лекарям не обращался. Едва начинаю хворать, делаю настойку из яичек с молочком, как батя научил, и принимаю. Все болезни как рукой снимает. Вот, о чём говорю, Корней, что тебе надо настойку попить. Мёртвого на ноги поднимет, а тебя и подавно. Я утречком принесу. Настоялася. Солью, себе оставлю, тебе притащу и начнёшь принимать. Слово даю, ещё побегаешь, друг ситный! Жаль, Ефиму Фадееву не успел помочь. Ничем не болел, улегся спать и не поднялся. Жаль мужика. Мы ж с ним на фронте встречались. Эх, уходят наши солдаты, уходят, а настанет время и… – Дед Архип замолчал, посидел, посматривая на Корнея, шлёпнул ладонью по колену и поднялся. – Всё, пора домой – вечереет. А ты, Грунь, юшку приготовь из линьков. От неё нутро заработает. На себе проверял. Ну, Корней, до завтрева! Утречком заскочу, праздник отметим. Отметим и наших помянем. Все собрались в одном месте. Никого косая от себя не отпустила. А ты, бабка, не ругайся, – он оглянулся. – Забыл спросить… Ваши пишут? Ага, понятно… Вот и мои разгильдяи помалкивают. Значит, нормально живут. Ну ладно, пойду, – и, наклоняясь, чтобы не удариться лбом, вышел.

– Ты, Корнейка, отдохни, а я юшку приготовлю, – сказала бабка Груня, поправила на нем одеяло и направилась на кухоньку. – Архипка сказал, что линьки организму заставят работать. Правильно, пусть заставляют.

И она скрылась за занавеской.

На улице смерклось. Баба Груня зашла в горницу. Старик лежал, укрытый одеялом. Изредка заходился в кашле и начинал елозить рукой по одеялке, словно хотел скинуть, чтобы вздохнуть глубоко и спокойно.

– Корней, просыпайся, – затормошила старуха. – Ушицей покормлю тебя.

– А? – дед Корней встрепенулся. – Что толкаешь, Грунь?

– Ушицу похлебай, – баба Груня присела на табуретку, зачерпнула и осторожно поднесла ложку. – Кушай. Вкусная юшка, сладкая. Хотела щи сварить с крапивкой, но Сифилитик велел ушицу сделать. Рыбка полезная для нутра. Размяла её, чтобы легче глоталось. Хлебай…

Старик давился ушицей, затяжно кашлял, подолгу жевал беззубыми дёснами юшку, острый кадык дёргался, и опять открывал рот, словно птенец. Баба Груня зачерпывала, понемногу вливала в рот наваристую уху и шептала, посматривая, как дед кушал.

– Вот и, слава богу, наелся, – сказала она, заметив, что старик плотно сжал губы. – Вкусная ушица? Я тоже похлебала. Чуток осталось. Позавтракаешь.

– Вкусно, – булькнул дед Корней. – Внутрях затеплело.

– Ну и, слава богу! Значит, поправишься, и будем жить, – закивала головой баба Груня. – Глянь, сколько выхлебал – ложек десять, не менее. Архипка же обещал, что поставит тебя на ноги. Ежели Сифилитик сказал, значит так и будет. Сам знаешь, он же настырный – страсть!

Поднявшись, она поправила подушку, старенькое одеяло, чтобы дед не замёрз. Прошаркала на кухоньку. Погремела посудой. Взглянула на ходики. Протяжно зевнула и мелко перекрестила рот. Налила немного отвара и вернулась в горницу. Опять присела на табуретку, посмотрела на старика и чуть приподняла голову.

– На, глотни, – сказала она. – Немного поспишь. А утречком Архипка придёт. Искупаем тебя. Пиджачок с медалями достану, рубаху чистую. Посидим, праздник отметим. Так и быть, налью по рюмочке и сама опрокину с вами. Великий день. Светлый праздник, хоть и со слезами…

Старик забеспокоился.

– Дай, – зашамкал он и задвигал рукой. – Дай пиджак.

– Эть, неугомонный, – заворчала баба Груня. – Спи! Праздник же завтра. Вот утром и достану, а сейчас спи. О-хо-хо, глазоньки слипаются. Что-то умаялась.

– Дай, – затревожился старик и стал тянуть одеяло.

Баба Груша поднялась, задёрнула занавески на окнах – сразу в горнице потемнело, подошла к кровати и зашуршала, снимая покрывало.

– Спи, старый, – она заворчала. – Ночь на дворе. Никуда твой пиджак не денется. Спи, сказала… – заскрипели пружины, и наступила тишина.

Светало, старик заметался, стараясь сбросить одеяло.

– Дай, – он закашлялся. – Грунь, Грунька…

Позёвывая, баба Груня приподнялась, прислушалась к тишине, перекрестилась и, укрывшись одеяльцем, вскоре засопела.

…Едва взошло солнце, донеслись тяжёлые шаги. Распахнулась дверь, в избу ввалился дед Архип, с подстриженной ровной бородой, в рубахе, брюки заправлены в сапоги и в пиджаке, сплошь в наградах.

– Корней Петрович, Аграфена Васильевна, с праздником! – забасил он, держа банку с белёсой жидкостью и бутылку. – С Победой, солдат! Ну-ка, поднимайся. Сейчас наши фронтовые выпьем. Потом еще гости сюда заглянут, чтобы Корнейке скучно не было. Посидим, наших повспоминаем, песни попоем и поплачем… Что притихли? – он направился в горницу. – Эй, что молчите-то? Слышь, Корнейка…

Дед Корней лежал на кровати, на груди пиджак, на котором были потемневшие от времени медали. Рядом сидела баба Груня и неслышно плакала, вытирая слёзы платком.

– Корней, как же так, неужто не дождался меня? Ефима Фадеева упустил, не удалось спасти его, а сейчас и ты ушел? – Банка выскользнула и грохнулась на щелястый пол, резко запахло лечебной настойкой, дед Архип резко дёрнул себя за бороду и присел на табуретку. – Я пообещал, что поставлю на ноги, а ты взял и…

Дед Архим обхватил голову руками и застонал, раскачиваясь.

– Ну, когда же покой будет? С грехом пополам задремал, а его принесло – чертяку безрукого, – дёрнувшись от шума, пробулькал старый Корней. – Грушка, гони этого охламона. Ишь, чего удумал – помер. Всю жизнюшку ждёшь, чтобы меня первым снесли. Почти всех спровадил в синь небесную, а теперь за меня взялся. Гони его…

– А я же взаправду решил, что ты того… еще одним журавушкой стало больше. Бабка плачет, а ты лежишь и не шевелишься, только нос из подушки торчит, а оказалось – дрыхнешь, зараза такая…