Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

– Грунь, Грунь, – донеслось из избы, и старуха заспешила в дом, где на кровати лежал старик, укрытый лоскутным одеялом. – Включи тарелку. Сводку послушаю.

– Ополоумел, старый, – бабка Груня, опираясь на старенькую клюку, подошла и присела на табуретку. – Какая сводка, ежели давно тарелки нет?

– Видать, приснилась. Опять дружков повстречал. Стоят возле меня и смотрят. Говорю им, скажите хоть словечко, а они молчат. И так каждую ночь… – прошамкал старик, рукой провёл по лицу, словно хотел сбросить остатки сна, и взглянул из-под кустистых бровей. – Кто-нить заходил?

– Лекарка заезжала. Кучу пузырьков и таблеток привезла. Хотела тебя послушать, но я не разрешила будить. Она вздумала в больницу увезти тебя. Велела бельишко собрать. Сказала, в следующий раз заберёт. Глядишь, поправишься. Архип Сифилитик заглянул, но я не пустила, – сложив руки на коленях, сказала старуха. – Он обещал вечером зайти, баламут этакий. На рыбалку отправился. Говорит, гостинчик занесет.

– Гони его в шею, – булькнул дед Корней. – И гостинчики его не нужны. Покоя нет…

– Сам выгонишь, – перебивая, сказала бабка Груня. – Твой дружочек. А меня слушать не станет. Вот придет и гони.

И махнула рукой в сторону двери.

– Нутро горит, – старик показал на грудь. – Вот туточки. Помру я, Грунь.

Взглянув поблёкшими глазами, баба Груша задумалась, потом проворчала.

– Не болтай, Корнейка, – она посмотрела на худое лицо старика. – Всех отнесут на погост, когда время подойдёт. У каждого свой журавушка на свете. Ни одна душа не задержалась на земле больше, чем ей положено. Все уйдут в синь небесную. Вон, ваш дружочек, Ефим Фадеев говорил, будто всех переживет, а спать улегся и не поднялся. Вот и встретился со своей Марийкой, и с мамакой, а может, там брата разыщет, которого власти сгубили. Ромка, его племяш, на похороны примчался. Плакал сильно, убивался. Один остался. Больше никого из родни нет. А потом, когда все разошлись, достал гармошку и принялся петь. А что пел, никто не разобрал. Дергает гармошку в разные стороны, того и гляди, пополам раздерет и надрывается, аж по всей Васильевке было слышно.

– Гармошка… – забулькал опять дед Корней. – А, знаю… Видать, свово другана вспоминал. Вроде Соловьем его звали. Местный дурачок, а Ромка с ним дружбу водил. Я помню, этот дурачок песни орал на всю деревню. Бабы лаялись, всех кур распугал, а собаки лаем исходили, когда он начинал песни орать. Видать, и Ромка по его стопам пошел. Пусть поет, пусть. Если поет, значит, Соловей жив, а вместе с ним и дядька Ефим будет жить, – и тут же захрипел. – Грунь, дай отвар испить. Сухо в горле.

Баба Груша вышла из горницы, загремела посудой и появилась, держа старую кружку. Пришёптывая, она придержала голову старика и поднесла отвар.

– Пей, Корнеюшка, – сказала она. – Свежий заварила. Глотни маленько, полегчает.

Старик закашлялся. Тонкая коричневатая струйка потекла по щеке.

– Всё, больше не влезает, – он нащупал полотенчик, вытер лицо. – Видать, лишку глотнул. Оставь. Потом допью. Дружков видел во сне, а потом батяня приснился. Будто сено возили с ним. Стог сметали. Батя подавал навильником, а я утаптывал. А маманька внизу ругалася, что могу под вилы попасть.

– Значит, трава уродится – это хорошо, – прошамкала старуха. – Клавка Лещиха козу отводит за огороды, а весенняя травка махонькая, сочная, вечером молочка надоит и разносит по дворам. Куда одной-то столько выпить? Нам кружечку принесла. Скусно – страсть! – бабка Груня причмокнула. – Я чаёк разбелила и с хлебушком повечеряла. И сейчас видела Клавку. Смехота да и только! Она за козой бегала. Та припустила к лесу, только ноги мелькали, а Клавка за ней. Насилу догнала, говорит. Вечером опять обещала молочком поделиться. Ничего, Корнейка, выходим тебя, поставим на ноги, как она сказала.

Бабка Груша замолчала. Опёршись на клюку, она сидела, о чём-то думала, качала головой, взглядывала на старика и опять задумывалась. Изредка проводила сухонькой ладошкой по морщинистому лицу, поправляла седую прядь волос, разглаживала складки на залатанной юбке и опять – думы, думы, думы…

Взглянет на деревню, что от нее осталось, и сердце кровью обливается. Сразу на ум приходит та Васильевка, где было столько народищу, что не счесть, а сейчас… сейчас по пальцам можно пересчитать. Уходят жители в мир иной. Всё журавли над избой кружились, когда Леонтий Шаргунов помер, а потом закурлыкали и взмыли в синь небесную. А мужики хотели было уж домовину заколачивать, вспомнили, что его ногу – этот деревянный чурбак не положили. Слава богу, успели, а то как бы он там да без ноги. Нельзя!

Сынок приезжал на похороны, которого Варвара из детдома взяла. Серьезный. Военным стал. Нас охраняет. А вслед за Леонтием и Ефим Фадеев помер. Легкая смерть досталась. Уснул – и всё тут. Жалко его. Всю жизнь один прожил. Видать, сильно к Марийке душой прирос, что на других внимания не обращал. Два раза пробовал привести бабу в дом – и не получилось. Сам же выставил. А теперь они с Марийкой встретились. Дождались друг дружку, журавушки. Радуются…

Пёстрая кошка запрыгнула на кровать. Потёрлась башкой об руку старика, прижалась к нему и замурчала: громко и протяжно. Прикрытый одеялом, дед Корней лежал, в груди побулькивало, когда старался вдохнуть поглубже, но получалось мелко и редко. Старик приподнимал руку, смотрел и не узнавал её. Казалось, недавно дрова готовил, возился по хозяйству, а потом расхворался, и сейчас была не рука, а сухая палка, обтянутая кожей. Ушла силушка-то, ушла. Скоро и сам уйдёт. Не зря батя с мамакой приснились. Наверное, зовут…

– Дед, уснул, штоль? – похлопала по одеялу баба Груня. – Что-то притих…

– Нет, – завозился старик. – Смотрю, ты сидишь и не шевельнёшься. Посчитал, ты задремала. Я належался, аж бока болят. До весны дожили. Наверное, хорошо на дворе. Весна, тепло…

Старуха махнула рукой.

– На улице хорошо. Давеча разговаривала с Клавкой, гляжу, деревца листочки вовсю пустили. Страсть, какой дух! Даже уходить не хотелось.

И бабка Груня взглянула в окно, вздохнула и замолчала.

– Груш, а ты сообщила нашим, что я помираю? – дед Корней заёрзал на койке. – Приедут, аль как? Ну, попрощаться…

– Опять за своё взялся – помру да помру, – прошамкала старуха. – Зимой отправляла письмишко, когда расхворался, до сей поры молчат. Наверное, сгинуло в дороге. Шутка ли, до них тыщу вёрст, может поболее. Недолго и затеряться.

Она вздохнула и махнула рукой, поджала губы и посмотрела в окошко.

– Грунь, домовину приготовили? – забулькал дед Корней. – Долго не держи меня