Тринадцатый шаг - Мо Янь

Пришло время заканчивать статью, но этим дело не исчерпаешь:

Где вы, тигриная шкура и содравший ее преступник?

Где вы, тигриные кости (возможно, вперемешку с костями трех обезьян)?

Как тебя звали, Старый обезьян?

Раздел пятый

Возвращается спотыкаясь учитель физики. Косметолог отставляет миску, набрасывает на плечи мокрую от пота рубашку. Она сидит с прямой спиной и не двигается, вслушивается в приближающееся сдерживаемое дыхание.

Не поворачивая голову, она резко вопрошает:

– Чего приперся? Почему у нее не заночевал?

Из-за ее спины он честно признается:

– Она… Она меня обматерила…

– Кем обозвала?

– Обматерила…

– Кем обозвала? – насмешливо подхватывает косметолог. – Проходимцем? Нахалом? Приставалой к вдовам? Плохим другом?

– Они крикнула: «Ешь из миски, а глядишь за миску…»[112]

Косметолог внезапно разворачивается, садится на стул верхом, кладет подбородок на спинку, скалит зубы, сочно зеленеет усиками и в духе глумливого заигрывания говорит:

– Но ты не доел даже то, что у тебя в миске. Ты едва лизнул краешек.

Он отворачивается, всматривается в распахнутую настежь дверь, слышит, как она презрительно бросает:

– Неужто учителя физики средних школ все импотенты?

Он закрывает дверь, задумывается, снова открывает дверь во двор, крадучись выходит, почти беззвучно закрывает ворота, крадучись же возвращается, почти беззвучно закрывает дверь.

– А ты знаток в этом деле!

– Не-не, я новичок…

Он приближается. Он припадает к моему лицу, обнимает меня вместе со стулом. Тело этого мужчины наливается силой, спинка стула больно вдавливается мне в плоть. А на сердце у меня нет ни боли, ни зуда, это всего лишь моя плоть так отзывается. Что будет, если он в это же мгновение вернется и начнет стучаться в ворота? Ответа нет, все равно, сам разберется.

Он срывает меня со стула, костлявыми руками хватает меня в охапку. Как же дурманит, когда тело повисает в пустоте. Он несет меня на кухню. Пускай он решает. Кладет меня к себе на шаткую койку. Пускай решает. Шуршит картонками. Пускай решает. Выбегает выключить свет в другой комнате. Все равно.

Как же скрипит койка – все равно. Он тихо плачет – все равно. Если он постучит в дверь, а мы не откроем, не пойдет же он сводить счеты за стенку… Косметолог мотает головой, отгоняя эту мысль. Не все ли равно?

Сказитель поясняет: боль и радость в этой любовной связи переплетаются воедино, это чувствуют и Фан Фугуй, и косметолог. Когда их мозги пронзает мощный, надрывный звук трубы, они почти что одновременно цепенеют на койке. Впав в забвение, они намертво вцепляются друг в дружку, и два сердца стучат в унисон, тяжело бьются они, точно два теленка, сталкивающиеся зудящими зачатками рожек на головах.

И вот в объятиях друг друга видят они сны. Сны их сильно разнятся с обыкновенными: если сравнивать обыкновенные сны с отснятыми без всяких прикрас черно-белыми фотографиями, то те сны, которые видятся им теперь, напоминают замысловатые голограммы.

Мы видим, как сказитель прячется в темном углу клетки, наблюдая голографические сны учителя физики и косметолога, и слышим, как он хаотично и бессвязно пересказывает нам то, что наблюдает. В мутный поток его слов – между его ртом и нашими ушами – постоянно протискивается силуэт старухи. Свешиваются с ее головы замызганные космы седых волос, пропитано ее тело калом и мочой, копошатся, перекатываясь по ее телу, сонмы вошек. Она выступает ключевым узлом множественных повествований, все звуки, запахи, цвета, движения – личное имущество из ее закромов, она – режиссер грандиозной кинокартины, дирижер колоссального оркестра, главнокомандующий всех трех видов войск.

Сон косметолога

Она стоит у высоченной стойки в народном банке (между стойкой и потолком протянулась сплетенная из толстой, как карандаши, проволоки стальная сетка), голова у нее совсем легкая. Она боязливо приглядывается к запертой в стальной клетке паре банковских служащих. Голова ощущается надутым водородом шариком, а шея – тонкой ниточкой, которая удерживает этот шарик. Тот норовит взлететь, а тело хочет приземлиться, и от этого шея все сильнее вытягивается в высоту. Сотрудник банка одет в белоснежную рубашку, на шее у него галстук цвета розы, закрепленный золотистым зажимом. Сотрудница банка одета в черную шелковую блузку, на шее у нее белый галстук, закрепленный золотистым зажимом. Превозмогая сильную боль в форсированно истончающейся шее, она припадает к квадратному окошечку в нижней части стальной проволочной решетки. Мужчина и женщина за решеткой обмениваются взглядами и понимающими улыбками. Она ощущает, как обледеневает тело, от улыбок сотрудника и сотрудницы веет духом хищников в зверинце. Тут же она чувствует, как беспрерывно бьется, издавая громкие, пустые пам-пам-пам-пам, о потолок ее водородный шарик. Рука ее намертво вцепляется в сумку, ощущает она, как струится вниз вдоль золотистых волосков и стекает в туфли пот. Тут до нее доносится беседа людей в клетке: Что это за запах – Это запах женщины – Это запах гниющего трупа – Это цветочный аромат! – Это трупная вонь – Она с усилием втягивает голову в плечи, боясь заглянуть сотрудникам в лицо. Протягивается поросшая зеленой шерстью ручища со скрюченными пальцами и поломанными ногтями и громко объявляет:

– Давай сюда!

Она покорно открывает молнию на сумке, нащупывает белую фляжку, полную быстро впитывающегося крема для лица, вкладывает ее в ручищу. Она наблюдает, как ручища размалывает фляжку, вытаскивает из осколков три золотых зуба. Устремляется повсюду сияние золотых зубов, в комнату будто залетела стая золотых бабочек, и тут же она чувствует, как по спине пробегает суровый порыв холодного ветра, и, оглядываясь, видит, что сотрудница, нацепив на себя в высшей степени аляповатые очки и придерживая обеими руками большой иссиня-черный пистолет, наставляет извилистый ствол ей в живот. Сотрудница интересуется:

– Признавайся, откуда у тебя золотые зубы?!

Она ощущает, как ствол деятельно лезет к ней в матку, дуло с выпирающей мушкой сильно напоминает петушиную головку, петушок этот шатается туда-сюда внутри нее, словно хочет выклевать что-то. От страха у нее трясется зад, и, терпя то томное, неторопливое неистовство, которое дуло устраивает с ее маткой, говорит она:

– Дядя мне оставил…

Сотрудница яростно выкручивает дуло и бранится сквозь стиснутые зубы:

– Брешешь! Ты – развратница, вырывательница зубов у трупов!

Она терпит кривляния сотрудницы точно так же, как терпела бы изнасилование, с хлюп-хлюпом текут обиженные слезы. С потолка, выпятив толстое брюхо, спускается он. Косметолог тянет к нему руки, точно встретив благодетеля. Он хлопает сотрудницу по плечу. Сотрудница незамедлительно кланяется и отходит