Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

И теперь Соломия всячески старалась отвлечь внимание отца от «кабинета», а значит, и сейфа в стене. Пройдет время, они продадут усадьбу, скроются, а через некоторое время можно будет, уже не таясь, воспользоваться сокровищами.

Приехал с дальнего покоса Митрич. Сразу было видно, что работник чем-то сильно недоволен. Соломия слышала, как он со злобой говорил, чуть ли не кричал отцу:

– Ты зачем, Кузьмич, скрывал от меня, что надумал продать усадьбу? Получается, что все кругом об этом знают, только я один дурак – ни бум-бум! Навострил лыжи, улепетнуть хочешь втихаря?!

Отец сперва было оправдываться начал:

– Что ты, Митрич, сам посуди: если бы я так думал, то и продавать ничего не стал, оставил бы все как есть, на месте, и давай бог ноги…

– Нет, ты пай мой верни, ты полный расчет мне давай! – продолжал кричать Митрич.

– А ты остынь-ка, – потеряв терпение, обрезал его отец, – и не ори бестолку, коли бог ума не дал! Вот завтра поеду в Казань, вернусь – и будет тебе полный расчет!

– Лошадей сегодня в ночное не води, – уже уверенным голосом продолжал отец, – наелись за день-то на покосе… Завтра чуть свет поедем в Казань и Соломию с собой возьмем.

– А дом на кого оставишь? – прищурился Митрич.

– Ну что там караулить-то… Днем из Аргаяша Ульяна прийти сулилась, она присмотрит!

Митрич вроде бы притих; поужинал и пошел спать на сеновал. Отец тоже пошел отдохнуть перед дорогой, и Соломия, не спавшая прошлую ночь, разделась и быстро заснула. Но спать долго не пришлось: за дверью послышались шаги, шорох, потом что-то звякнуло. Она открыла глаза и с ужасом увидела: в щель дверного притвора просунулось узкое лезвие ножа и медленно поднимает крючок…

Со сдавленным криком Соломия вскочила с постели и лихорадочно натянула платье.

– Кто это?!

На пороге показались две черные фигуры, и она услышала голос Митрича:

– Говори, сукина дочь, где отец золото прячет!

– Н-н-е знаю… не знаю ничего ни про какое золото… – пересохшими губами прошелестела Соломия.

– Сейчас ты, стерва, у меня заговоришь! – прогудел второй голосом давешнего бродяги, и в руке у него блеснуло узкое лезвие.

Соломия опрометью кинулась к окну с одной открытой из-за жары створкой и даже не выпрыгнула, а, не помня себя, вывалилась наружу.

Вихрем она донеслась до тракта, на бегу оглянулась: по счастью, за ней не погнались, но она все равно во весь дух бежала к Аргаяшу и опомнилась только возле мостика через речушку, где начинались огороды.

Золотистая полоска на востоке все увеличивалась и превратилась в ярко-оранжевую. Еще немного пройдет времени, и покажется на востоке краешек дневного светила, которое позолотит верхушки старых тополей, крыши домов, разольется тысячами бриллиантов в капельках росы, одарит утренней красотой листья и молодую завязь аргаяшских садов. И не верится, что в такие вот чудесные предутренние часы, когда на землю сходит благодать, творятся черные дела и на земле льется кровь.

После трудного рабочего дня село казалось вымершим. Соломия зашла в первую улицу, даже собаки – и те не лаяли, спали. Она остановилась посреди улицы в недоумении и растерянности.

«Что теперь делать-то? – думала Соломия. – В волостном правлении нет никого – только что рассвело еще… Может, старосте все рассказать?»

Постучав в ближайший дом, она узнала у открывшей ей глуховатой старухи, что старосту зовут Иваном Максимовичем, а дом его, крытый железом, – совсем рядом.

– Ну что я один могу сделать? – пожал плечами староста, выслушав рассказ Соломии. – А вдруг не двое там, а шайка целая? На авось ежели сунешься – свой же лоб под обух подставишь…

Соломию только теперь начал бить озноб от пережитого ужаса, она вся дрожала крупной дрожью, стуча зубами.

Староста повел Соломию в дом.

– Ты, девонька, пока в себя приходи, а я пойду до урядника, да не знаю, дома ли: он в Казань, в губернию уезжал… Да и без стражников в таком деле не обойтись!

Он повернулся к приоткрытой двери горенки и крикнул:

– Марфа, вставай, принимай гостью! Да дай ей что-нибудь теплое – знобит ее, сердешную, все никак согреться не может…

Жена старосты, полная красивая женщина средних лет, вынесла Соломии большую шаль с кистями.

– Здравствуй, голубушка! На-ко вот, согрейся! Да ты не захворала ли? Вся дрожмя дрожишь, а на дворе-то вон какая теплынь стоит… Что у вас стряслось-то?

Соломия, с головы до пят закутавшись в шаль и наконец уняв дрожь, рассказала о ночном нападении грабителей и о том, как ей чудом удалось спастись. Слушая ее, хозяйка только ахала и охала без конца.

Потом она, поднявшись, сказала:

– Коров доить пора… Ты уж не обессудь, посиди пока – мы вдвоем с работницей скоро управимся, а уж я тебе молочка парного принесу!

Хозяйка вышла, и тотчас вернулся от урядника староста Иван Максимович.

– Нету, девонька, дома урядника-то… Но я в селе мужиков надежных собрал, они подойдут вот-вот, и поедем все на постоялый двор, к батюшке твоему! Сейчас запрягать пойду, как запрягу, так позову тебя!

Он вышел и оставил Соломию наедине с ее тревожными мыслями.

Та насилу дождалась, пока староста позовет ее. Соломию начало мучить недоброе предчувствие.

Конец Пантелея Китаева

Когда она вышла во двор, там уже было четверо молодых крепких мужиков; у каждого под опояску засунут топор. Иван Максимович вынес из горницы ружье и положил в запряженную бричку, потом еще бросил туда крепкую веревку и трехрогие вилы, и кони тронули по тракту к китаевскому постоялому двору.

Свежий след от ворот постоялого двора явно говорил о том, что кто-то совсем недавно уехал в сторону Казанского тракта.

Во дворе не было ни души. Староста с Соломией и тремя мужиками, оставив одного при лошади, осторожно вошли в дом и стали обходить все комнаты.

В передней и гостиной царил страшный беспорядок: валялись разбросанные вещи, опрокинутые стулья – было видно, в доме что-то искали посторонние люди.

В спальне Пантелея Кузьмича стоял полумрак: оба окна были наглухо завешаны плотными шторами. Соломия отдернула одну, яркие солнечные лучи хлынули в окно, но в спальне никого не оказалось. Постель была скомкана, подушки вспороты, повсюду слоем лежали перо и пух, ящички ночного столика валялись на полу. В самом углу нашли рубашку и жилет хозяина.

Пошли дальше – дверь в кабинет была приоткрыта, а из замочной скважины торчал ключ. Перед вошедшими предстало ужасное зрелище: весь пол был залит кровью, а Пантелей