Курск и Белгород. Дуга столетий - Станислав Александрович Минаков

«Я уже десять лет в бандеровской оккупации…»

Мой сын Саша Минаков пал в битве за Харьков, родной город, который он обожал. Так любил Харьков его дед Александр Минаков, который в отрочестве пережил фашистскую оккупацию города, в результате в 33 года ослеп. Но еще 43 года прожил в Белгороде.

Саня любил приезжать в Белгород и гулять по нему. Я привозил его, малыша, к своим родителям, к его деду-тёзке. После 2014-го он приезжал в Белый град уже ко мне, однажды с женой и сыном. Мечтал, что скоро, после войны, будем жить вместе или просто рядом.

Сын однажды поделился: «Я уже десять лет в бандеровской оккупации». Все эти годы его подвижная нервная система вела вразнос весь организм. Эмоциональный человек, мой сын не вынес нацизма, русофобии, тревоги за жену и малышей, постоянного стресса войны. Обострились хронические болезни, но невозможно было выйти из подъезда, потому что во дворе дежурил патруль тотальной мобилизации, в результате сын практически лишился сна, и без того проблемного всю жизнь.

С марта по май 2022 г. отчаянные головы организовывали автоколонны частников, по 20–30 машин, выезжавших из Харькова через Волчанск или Купянск в РФ. Нацисты на блокпостах взятки хоть и брали, но по колоннам иногда стреляли смертельно. Младшенькому было полгода, Саша отрезал: на убой семью не повезу.

Обращаю внимание: еще осенью перед началом ковидной эпопеи вся его семья переболела неизвестной заразой, косившей Харьков и не только, что породило слухи об утечках вирусов из местных – американских – бактериологических лабораторий. Эти болезни не прекращались в семье все последние годы, доходило и до госпитализаций детей с мамой. Они все за лето 2024 г. раз пять переболели непонятным вирусом.

Его сердце остановилось после нескольких дней острой боли. «Скорую» вызывать не решались по понятным причинам. До 37-летия оставалось 19 дней. Возраст ухода Пушкина и Моцарта, но это не утешает.

Остались его детские рисунки. Один известный безумец выставлял их в Русском музее и частных галереях США. Остались Сашины песни. Остались два малыша – его неспетые песни; он отдал им немало любви, сил, времени, быть может, исчерпав отведенный лимит. Он был замечательным человеком и прекрасным молодым отцом.

И проза осталась. Литературный генезис его жанра и стиля определить не берусь. Обериуты? Притчи? Философские анекдоты? Лирические миниатюры?

Он написал и о событиях 2014 г. Ниже привожу два его сочинения. Может быть, когда-то вспомнят, что Саша среди первых вышел и вывел молодежь на защиту Харькова в том феврале.

Справка: Минаков Александр Станиславович (25.10.1987, Харьков – 6.10.2024, Харьков) – прозаик и музыкант. Учился в Украинской инженерно-педагогической академии, работал инженером в полиграфической фирме, был солистом камерного рок-коллектива «Хор одиноких сердец сержанта Пеппера», писал статьи для сайтов. Проза опубликована в «Литературной газете», журналах «Эмигрантская лира» (Брюссель), «Человек на Земле» (Москва), альманахе «Пересвет» (Белгород), харьковском альманахе «Лава», «ЛГ + Крым» (Севастополь).

1. Имеющий меру в руке своей

Записки харьковского ополченца. 2014 г.

Ногу на ногу Черный Лукич,

палец поперек, сухие губы.

мальчик в зипуне – маленький старик.

грянули марш зеленые трубы.

Егор Летов

И спросят люди: «Кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?»

(Откр. 13: 4)

Вместо предисловия. Я стал писать в первой попавшейся под руку тетради. Это оказалась тетрадка, в которой я начинал работу над детской сказкой. Такая ирония.

Последний день Масленицы. Что же со мной случилось?

Этот вопрос я случайно задал себе, резко пригнувшись от громких хлопков, похожих на выстрелы.

Что произошло с пацифистом, мечтавшем о мире и всеобщей любви? Этот пацифист сейчас, укрывшись за автомобилем, сжимал в руках обрезанный черенок от лопаты со специально приделанной для кисти петелькой, в которую продевается кисть, чтоб не потерять в драке. Теперь без оружия в центр города не ходят.

Что же? Раньше почти в слезах оттого, что ребенок уронил конфету в песок и плачет, а сейчас холодный, без паники, я вычислял направление выстрела и пытался понять позицию стрелка, чтоб по возможности проломить ему череп.

Что же со мной случилось?

Я понял. Сопротивляясь, злясь – понял. Я понял, что смогу убить.

Хлопки́ оказались от неисправного автомобиля, и жизнь снова потекла в обычном русле.

Я спрятал дубинку под курточку и пошел дальше, на центральную площадь города, оценить обстановку.

Первый день Масленицы. Ночью около пятисот местных и приезжих «протестующих» прошли по городу, выкрикивая «Гэроям слава!», а накричавшись, прибыли на центральную площадь и окружили памятник Лукичу. Немного порассуждав, они потребовали у города выкуп. Даже цену указали – тридцать тысяч долларов. И обещали памятник снести, если горожане не выплатят в течение трех дней.

Одному из «активистов» всё не терпелось, и он предлагал снести памятник прямо сейчас. Когда получил от подельников отказ, начал упрашивать: «Ну так давайтэ йому хоч голову видпылымо!!» Пришельцы, попутно исписывая гранитный постамент руганью и свастиками, стали решать – сразу валить или отпиливать голову.

Горожане с этим не согласились, и около полуночи, собрав пару сотен смелых, скандируя «Харьков!» и «Гитлер капут!», отогнали пришельцев от памятника, к которому за полвека как-то попривыкли.

* * *

В юности я на этот памятник несколько раз залезал. Интересно было посмотреть. Сидел на Лукиче и рассматривал вместе с ним свой родной город.

Думаю, что у всех горожан есть какие-либо воспоминания, связанные с ним.

Кто-то у его ног, зажав в руках безвкусные цветы, купленные в переходе метро, ожидал свою первую любовь. Кто-то – последнюю. А кто-то – теперь стоит и не позволяет его снести.

Напряжение немного спало, когда милиция выстроилась живым щитом между ними и нами.

Обе стороны стали потихоньку обосновываться. Кто хотел памятник защитить – остались разбивать палатки под открытым февральским небом, а желающие поломать – отправились в здание областного совета, куда их почему-то свободно впустили.

* * *

На помощь братскому народу приехал бомжеватый осетин Дзамболат. Тертый ветрами, видевший войну грустный мужчина лет пятидесяти. Языковой барьер ни ему, ни нам почти не мешал: «В моя страна точно так была, нет, хватит. Не хотим я больше так нигде».

И мы не хотим.

В авангард Дзамболат не лез, а занимался простой работой – помогал по кухне, колол дрова, стоял с флагами – иногда России, иногда СССР.

А еще он подкармливал бродячих собак. Уж очень они ему нравились. Когда кормил – показывал пальцем на другую сторону площади (откуда зловеще