Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

рога своротить, лишь бы только захотел по-настоящему. Отсюда вывод: к тем, кто не хочет работать в полную силу, применять жесткие меры. И Челышев не бросал слов на ветер, в этом Левенков вскоре убедился, став свидетелем не в меру крутого нрава своего начальника.

Произошло это в конце октября. Отобедав, Левенков возвращался в мастерские в хорошем настроении, довольный слесарями, подготовившими лебедку для бесконечной откатки. Шел, как обычно, напрямик – мимо столярки на Малом дворе, мимо погрузочной площадки. Здесь он всегда останавливался на минуту-другую поглядеть на работу выставщиков, или оборотчиков, как их называли заводчане.

Всякий раз, когда очередной оборотчик проносился с груженой тачкой мимо, Левенков испытывал восхищение, невольную зависть и смутную, неосознанную тоску, будто о чем-то утерянном и теперь недостижимом, желанном. Вид сильного человека никогда не вызывал в нем ни высокомерного презрения, ни робости, как это бывает у людей физически слабых, ущербных, а наоборот – только восхищение. Он бы с радостью променял свое образование, инженерство и связанное с ними уважение людей на эту грубую физическую силу, на отливающие синевой вен вспученные бицепсы, кряжистую осанку, валкую походку уверенного в себе человека.

Возле загруженной наполовину платформы стоял Челышев, насупленный, сердитый. Увидев Левенкова, кивнул ему и спросил:

– Куда?

– В мастерские. Лебедку будем устанавливать.

– Вместе пойдем. Я тут сейчас… – Он метнул взгляд на оборотчика Ивана Скорубу, заканчивающего разгружать свою тачку на платформу. – Видел работничка?

Левенков утвердительно кивнул. Он знал, что Скорубе несдобровать, сейчас Челышев устроит ему головомойку. Оно и поделом. В субботу, получив аванс, Скоруба запил и прогулял воскресенье и понедельник; а поскольку воскресенье было рабочим, то у него получилось два дня прогула – дело серьезное.

Когда Скоруба закончил разгрузку, Челышев окликнул его и подозвал к себе.

– Ну и что будем делать? – спросил он и нервно дернул усом.

Скоруба виновато потупился и переступил с ноги на ногу. Широкие плечи его осунулись, руки повисли плетьми, красное от кирпичной пыли угловатое лицо вытянулось книзу. Весь его вид выражал покорность, готовность принять любое наказание, любой разнос.

– Отвечай!

Скоруба заморгал слипшимися от пыли и пота ресницами и выдавил сипло:

– Дык я чего ж… я нагоню.

– Нагонишь, значит.

– Ага. Я хоть в две смены…

– Знаешь, что полагается за самовольное оставление работы?

– Дык где ж оставление? Я разве что… Ну перебрал трохи. Вон мастер уже объявил выговор – я ж ничего… заслужил, значица.

Левенков давно заметил, что Скоруба выделяется среди других оборотчиков покладистым характером, тихой смиренностью, отсутствием самоуверенности сильного человека.

– Выговором хочешь отделаться? – серчал Челышев. – Хватит, надоело, пусть суд разбирается.

– Как это? Я ж…

– Что – ты? Что?!

Видя, что вот-вот и Челышев взорвется, начнет крыть матом, Левенков решил вмешаться. Он терпеть не мог, когда какой-нибудь начальник грубо ругает своего подчиненного, а тот не может ответить ему тем же. Это было – как бить лежачего.

– Скоруба, объясните, как же так случилось?

– Не знаю. Разрази меня гром, не знаю, Сергей Николаевич. Видать, попала шлея… Забыл, что в воскресенье работать надо.

– А в понедельник?

– Дык в понедельник… Это ж еще поперва, в субботу, не соразмерил, потом – воскресенье, а в понедельник чего ж… головы не поднять. Ну и… опохмелился. Без похмелья какая работа?

– Так опохмелился, что не вышел на работу?

– Не соразмерил. Сам не пойму… – сознавался Скоруба, пряча виноватые глаза и искренне удивляясь, как это могло случиться.

– Все ясно, – проворчал Челышев. – Через полгодика будешь соизмерять.

– Онисим Ефимович, за что? Кто ж ее, заразу, не пьет! Вот и мастер уже выговор объявил…

– Хватит! – отрубил Челышев. – Идем, Сергей Николаевич. – И двинул к сараям, по привычке заложив руки за спину, отчего при его высоком росте и худобе походил на плавно изогнутое коромысло.

Скоруба остался возле своей тачки, растерянно моргая красными ресницами, жалкий, обиженный, видно, еще не веря, что за пьянку и прогул его отдадут под суд.

Не верил в это и Левенков, зная вспыльчивость Челышева, его невоздержанность в словах и угрозах. Но отойдя шагов двадцать, все же спросил:

– Вы что, серьезно собираетесь сообщить прокурору?

– Конечно.

– Не понимаю зачем?

– А чего тут понимать! Я обязан это сделать. Это мой долг перед законом, если хочешь.

– Но ведь это полгода тюрьмы! Военная статья еще не отменена.

– Вот именно, не отменена. Не сочли возможным.

Намерение Челышева возмутило Левенкова. В конце концов, не преступник же Скоруба и работает, несмотря на свои запои, не хуже других. Видно, Андреев предвидел реакцию директора, потому и поторопился наказать своей властью. Челышеву же этого мало; и дело тут вовсе не в законе, а в его своевластии – как хочу, так и верчу. Даже районный судья, приезжавший по весне на завод, говорил (неофициально, конечно), что закон законом, но и руководство должно мозгами шевелить, подходить разумно к каждому факту нарушения дисциплины.

– Онисим Ефимович, знаете, что сказал Петр Первый, когда создал первый воинский устав?

– Ну-ну.

– Он сказал в том смысле, что уставом надо руководствоваться, но не придерживаться, «аки слепой стены».

Челышев ухмыльнулся и, даже не взглянув на Левенкова, пробасил:

– Умная голова – Петр. Только я не слепой, Сергей Николаевич. У меня – план, который, кровь из носа, надо выполнять, а не потворствовать пьяницам. Что делал Петр в подобных случаях, а, подскажи-ка? Головы рубил, а не благодушничал! Про Петра ты это вовремя, кстати, та-аскать…

– Но чтобы выполнять план, нужны люди, нужно беречь их, а не разбрасываться.

Челышев снова ухмыльнулся.

– А я сообщу в прокуратуру после праздников, когда обязательства будут выполнены.

Этого Левенков никак не ожидал. Он надеялся, что директор просто погорячился, в запальчивости, как это часто с ним случалось, пригрозил Скорубе судом, и это можно было понять. Но тут другое – холодный, жестокий расчет, от которого Левенкова передернуло, как в ознобе.

– В таком случае хочу заявить, что я ка-те-го-рически против вашего решения!

– Ну и что из этого?

Челышев подернул одним плечом и спокойно, даже как-то весело взглянул на Левенкова из-под нависших бровей, будто хотел сказать: плевал я на твои заявления, здесь я хозяин, и вообще, кто ты такой, чтобы делать какие-то заявления, да еще в категорической форме?

Его откровенное «ну и что из того?», его насмешливый, чуть ли не пренебрежительный взгляд покоробили Левенкова, унизили, пробудили злость и желание противиться такому моральному насилию над собой. До сих пор он ничьего своевластия не терпел и впредь терпеть не собирался.

– Вы не жалеете людей, – сказал он как можно спокойнее, удерживаясь от резкостей.

– А себя я жалею? – Челышев круто