Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Эй, стриженый, иди-ка сюда, – позвал он одного из них.

Паренек подошел и остановился шагах в трех, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай, давай, – поманил Демид пальцем. – Не съем.

Тот приблизился и недоверчиво зыркнул из-под нахмуренных бровей.

– Ну?

– Ух ты, какой серьезный! Зовут как?

– А нашто это?

– Ну как же! Положено знакомиться. Вот меня, к примеру, Демидом зовут. Дядькой Демидом, значит.

– А-а… Ну, так Артемка я.

– Вот это другое дело. Инженера Левенкова знаешь?

– Дядьку Сергея?

– Правильно, его самого. Покажи-ка, где живет.

– А нашто это?

– Вот заладил. Надо, значит. Да ты не бойся.

– А чего мне бояться? Нас вон… – указал Артемка на своих друзей и отступил с опаской на полшага.

Пареньки лет девяти-одиннадцати, оставив игру, сгрудились в сторонке и внимательно наблюдали за незнакомым человеком. Худые, чумазые от летнего загара и пыли, одетые кто во что, но все с залатанными коленками и локтями, они не двигались с места и своим решительным видом крепко подбадривали Артемку.

Сдерживаясь от смеха, Демид оглядел грозную компанию и протянул уважительно:

– Да-а, это, конечно, серьезная компания. – Артемка начинал ему нравиться. – И взаправду бояться нечего, только почему ж такой недоверчивый?

– Доверяй тут…

– А что такое?

– Мало ли что, всякие ходют.

– Скажи ты, ходют. Всякие. Так и пускай себе ходят.

– Ну да, пускай! Тут же завод, никак. Объект! Мало ли кто ходит, и шпионы…

– Чего-чего?

– Шпионы. А то не? Вон и в газете писали.

Демид не выдержал и разразился своим трубным оглушительным хохотом. Артемка от неожиданности даже голову вобрал в плечи.

– Уморил, парень! Шпионы, значит? Это верно, к ногтю их. Только не повезло тебе, не шпион я – солдат, демобилизовался. А с дядькой Сергеем воевал вместе.

– Воевали?

– Вот те крест!

– Неверующий я.

– Ну, тогда чтоб мне на этом месте провалиться! Чтоб язык отсох! А теперь показывай, где живет инженер.

– Так у нас за стенкой и живет, – заулыбался Артемка, поверив наконец Демиду.

– Скажи ты! Прямо за стенкой?

– А то не! В одной комнате я с мамкой, в другой дядько Сергей с теткой Натальей, только сенцы разные и двери.

– Вот и отлично. Пошли?

– Пошли. – Он повернулся к своей компании и крикнул: – Это к нам тут…

Ни Левенкова с Натальей, ни Артемкиной матери дома не оказалось, и они уселись на лавочке под окнами. Поначалу Артемка казался молчуном, потом разговорился и с охотой ответил на все вопросы. Демид узнал, что батя его погиб и что из Метелицы они с мамкой приехали совсем недавно, а зовут ее Ксюшей или Ксенией Антиповной, и что дядька Сергей инженер – ого! – Каторжанина (начальника) и то не боится, и что если он, то есть Демид, шофер, то на завод его с руками и ногами возьмут, потому как вон в гараже ЗИС стоит, а ездить некому.

Разговор с Артемкой почему-то наводил на благополучные мысли, навевал спокойствие, уверенность в будущем. От всего окружающего: этого по-взрослому рассуждающего парнишки, притихших сосен за домом, вытертой лавочки под окном – было так уютно, мирно, по-домашнему. И Демиду вдруг захотелось домашнего уюта и покоя. Он никогда не замечал в себе особой любви к детям, к семейной жизни, да и задумываться над этим некогда было. А вот потянуло – тоскливо, требовательно.

Он вспомнил, что в чемодане есть хорошее угощение, и открыл его.

– На-ка вот, вкусные.

– Мне? – не понял Артемка, глядя на круглую жестяную коробку леденцов.

– А то кому ж?

– Да я чтобы особо, так не любитель… – Видно, ему трудно было поверить в такой царский гостинец, но и глаз от коробки, разрисованной яркими, распаляющими детское воображение красками, он уже оторвать не мог.

– Бери, бери, – подбодрил его Демид, довольный, что купленные в Москве на всякий случай леденцы так кстати пригодились.

Открыть коробку и добраться до гостинца Артемка не успел: подошла, как сразу понял Демид, его мать. Она по деревенскому обычаю поздоровалась с незнакомым человеком, заметила в руках у сына угощение и укорила:

– Выцыганил! И не стыдно?

– И ничего не выцыганил…

– За какие ж такие заслуги?

Она взглянула на Демида, строго вскинув черную бровь, и тот понял, что вопрос больше относится к нему и касается не только леденцов.

– Я к Сергею Николаевичу, – пояснил он. – Воевали вместе и в лагере, в добрушском, тоже вместе. Меня Демидом… а вы, если не ошибаюсь, Ксения Антиповна?

Кивнув утвердительно, она посмотрела уже доверительно, с открытой улыбкой, на секунду высветив белые ровные зубы, и, указывая на сына, сказала:

– С ним не ошибетесь. Но если попросту – Ксюша.

Демид мельком, незаметно окинул ее взглядом с ног до головы, для чего пришлось склониться к чемодану и без нужды переставить его на другое место. В растоптанных туфельках, простенькой серой юбке и вигоневой жакетке, Ксюша стояла перед ним в неловкой позе, чуть скособочась от объемистой, оттягивающей руку хозяйственной сумки, и на первый взгляд казалась ничем не привлекательной, уставшей за суетной день бабенкой. Но Демида, умевшего ладить с женщинами и знающего толк в их настоящей, а не внешне броской красоте, ее вид не ввел в заблуждение. Он заметил и туго сбитые икры стройных Ксюшиных ног, и всю ее ладно скроенную фигуру, и горделиво посаженную голову с крепким узлом черных волос на затылке, и смуглую от загара, атласно-гладкую кожу на щеках, на шее. На мгновение он даже ощутил ее гладкость – до того был уверен в этом.

«А хороша!» – отметил Демид и тут же усмехнулся сам себе. Об этом ли думать ему.

– Он скоро будет, – прервала Ксюша неловкое молчание. Она извинилась и, позвав за собой Артемку, ушла в дом.

«Все-таки хороша, – подумал снова Демид и мечтательно улыбнулся, забывая о своем положении. – Э-э, да где наша не пропадала!» Он вспомнил бауэршу с русским именем Анна – хозяйку небольшого имения близ Эрфурта, тридцатипятилетнюю вдову фрау Анну Блой – и самодовольно прищелкнул языком. Ничего себе была немочка, вот только под конец оказалась овцой паршивой.

В Германии он очутился осенью сорок третьего, попав вторично в плен. Промотавшись недели полторы по пересылкам, он умудрился затесаться в колонну «восточных рабочих» и избежать лагеря военнопленных. Потом с партией человек в пятьдесят – русских, поляков, литовцев – попал на биржу труда, где упитанные деловые немки отбирали себе работников, придирчиво и оценивающе оглядывая каждого, как лошадей на ярмарке. Еще бы зубы пересчитать и потрепать