Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

ремнем и, как всякий нежданный гость, застыл с настороженной улыбкой, напружинясь весь, приготовясь к встрече. Приблизясь вплотную, Левенков оглядел его, как бы ощупал блестящими глазами и кинулся обнимать.

– Демид… Ну точно, Демид! Живой! – Он боднул его лбом в ключицу, рассмеялся и, будто не веря своим глазам, потрогал пальцами плечи, руки, похлопал по выпуклой груди. – Живой… Цел-целехонек.

– А какая меня холера возьмет! – прогудел Демид, радуясь такому приему: не ошибся, значит, в комбате. – Явился вот – не запылился.

– Демобилизовали?

В чемодане у Демида лежала штатская одежда, но, уже подъезжая к Гомелю, он решил надеть гимнастерку – меньше вопросов и больше доверия.

– Демобилизовали, командир. Даже сверх того. – И, заметив вопрос в глазах Левенкова, добавил с усмешкой: – Долгая то песня, потом все выложу как на духу.

– Конечно, конечно, потом. Проходи, что ж мы у порога… – захлопотал Левенков, приглашая в дом. – Ну, обрадовал, Демид, обрадовал! Живой и такой же здоровый, прямо не верится.

– Да мне и самому иногда не верится. Фартовый…

– Живы будем – не помрем, так, что ли?

– Не помрем! – расплылся в улыбке Демид. Помнит командир его любимую поговорку – это хорошо, значит, не забыл ни окружения, ни лагеря. Это подходяще. Было время – Демид Рыков тебя, инженер, выручал, теперь пришла пора рассчитаться, выручай и ты, Сергей Николаевич.

Он прошел в комнату, огляделся и сразу же отметил, что здесь надолго не задержишься – негде. Небольшая комнатка едва вмещала в себя круглый стол, диван, кровать, отгороженную ситцевой занавеской, несколько стульев да вымахавший в человеческий рост фикус у окна. Кухню же, через которую только и можно было попасть в комнату, занимала русская печь, стол-тумба, скамейка с ведром для воды и лежанка у печи, где разместится разве что ребенок. Скромненько жил инженер, Демид не ожидал такого. Все-таки фигура на заводе, мог бы и лучше устроиться.

Демид видел, что Левенков искренне рад ему, и довольно улыбался, окончательно успокоясь за свою судьбу. Так оно и должно получиться, как рассчитывал: добудет новые документы, поработает малость на этом заводишке, а там время покажет. Загадывать наперед он не привык. Скучное это дело.

Левенков долго не мог успокоиться – для него Демид, считай, с того света объявился – сновал по комнате, в который раз разглядывал гостя, похлопывал его по крутым плечам, восхищался, наконец присел к столу и произнес с усмешкой:

– Видишь вот, запрятался твой комбат. Как в подполье. Поколесил, разыскивая?

– Мне к колесам не привыкать, Сергей Николаевич.

– Был в Москве?

Спросил как бы между прочим, но улыбка стаяла с его лица, взгляд метнулся в сторону, уперся в пустоту за окном, и Демид понял, что по семейной части тут неблагополучно.

– Заезжал, – ответил он неопределенно.

Левенков помолчал, побарабанил по столу, видно, ждал более конкретного ответа. Но что мог сказать Демид? Для него их семейные отношения – темный лес.

– Ну и как там?

– Одна… Дочки в порядке, отличницы.

– Да-да, конечно. – Он взглянул на часы и заторопился. – Извини, отлучиться надо. Располагайся, я быстро. Тут вот, на диване, мы тебя и поместим.

– Если – в магазин, так у меня припасена бутылочка.

– Ладно, ладно, не скиснет. – Он кивнул ободряюще и вышел.

Левенкова – суетливого, будто растерянного, – Демид не узнавал. Он помнил его уравновешенным, всегда спокойным, неторопливым, скупым на пустые разговоры. «Неужто у него с семьей такая закрутка?» – подумал сочувственно, и ему поскорее захотелось увидеть Наталью – что там за штучка? Если такая, как мать этого парнишки Артемки, то ничего, у комбата губа не дура. Он живо вспомнил свое новое знакомство у крыльца, представил Ксюшину гладкую загорелую шею и, ухмыляясь игривым мыслям, прислушался. За стенкой постукивало, не иначе как Артемка что-то мастерил. Судя по планировке дома, квартирка у нее точно такая же, и Ксюша, скорее всего, хлопочет на кухне. Тут и гадать не приходится – ужин на носу. Сняла, конечно, свою вигоневую жакетку, переоделась в домашнее, зажгла примус (или керогаз – что там у нее?), раскраснелась от тепла…

«М-да, соседочка… Близок локоть, черт!» – Демид тряхнул головой, сладко потянулся, хрустнув суставами, и принялся разбирать чемодан.

Минут через двадцать вернулся Левенков вместе с Натальей. Демид сразу и не поверил, что это она. Перед ним стояла простая деревенская баба, уже не молодая, не красивая, с круглым рыхловатым лицом, реденькими, вздернутыми кверху бровями, покрытая косынкой, вся такая тихая, будто виноватая. Она глядела на гостя медлительными глазами и улыбалась приветливо.

– Знакомься, Демид, – заговорил Левенков неестественно бодро. – Наталья.

Она протянула руку, пытаясь согнуть ладонь лодочкой, но старые, задубелые мозоли, видно, не дали ей сделать это – так и подала неловко скрюченную.

– А по батюшке-то как? – спросил Демид.

– Ой, скажете! – смутилась Наталья. – Отродясь по батюшке не величали.

Она спросила, как доехал, не устал ли с дороги, не проголодался ли, предложила освежиться под умывальником – обычные в таких случаях слова – и заторопилась в кухню готовить ужин. Ее доверительный, певучий голос, плавные, чуть замедленные, как бы плывущие движения привлекали своей «домашностью», успокаивали, настраивали на непринужденный лад и делали ее «некрасивость» почти незаметной.

«А приятная…» – отметил Демид, усаживаясь на диван.

– Теперь торопиться некуда. – Левенков уселся рядом, устало протянул ноги. – Рассказывай.

– Порассказать есть о чем, это точно. С чего и начать… Вот приехал к тебе, больше не к кому. – Он решил сразу же открыть карты, чтобы не оставалось недоговорок, – готовься, мол, помочь, комбат, на тебя рассчитывают. – Был в своих местах, на Волге, но ждать меня там некому. Сталинград весь раскокошили и мою хибарку – вчистую, из близких ни души не осталось, даже знакомых не встретил. Тоска! Теперь для меня где кусок хлеба – там и дом родной. Примешь – стану на прикол.

Демид немного слукавил. Уехал он из Сталинграда не потому, что все разрушено и – тоска: просто никого из старых дружков не осталось – некому было похлопотать о получении документов, а сам идти «к властям» опасался.

– О чем ты говоришь! Молодец, что приехал. Я здесь, понимаешь, – понизил голос Левенков и покосился на дверь кухни, – тоже, можно сказать, один как перст. Чужой… Молодец, Демид, само вовремя. За баранку хоть завтра садись. Ну ладно, это мелочи, потом. Давай по порядку: как уцелел, где был – в плену? воевал?

– Всяко пришлось, а больше всего – бегать. Так всю войну, считай, и пробегал: то из лагеря, то в лагерь, то от чужих, то от своих.

– От своих?

– Пришлось, Сергей Николаевич. Пришлось и от