Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

пленных. Свеженькие все, еще не истощенные. Глядим из-за куста – наши, славяне. Хоть ты плачь. И к ним хочется, и лезть в неволю – каково? А деваться некуда: все равно бы нас где-нибудь, да схватили, и тогда – стенка. В общем, хоть так пропадай, хоть вместе – за колючку. В глазах помутилось то ли от голода, то ли от злости за свою беспомощность. А они проходят, колонна длинная… И решились мы. Пропадать, так хоть среди своих. Пускай хуже будет, пускай черт-те что, только не одним. Да и чего это сразу – пропадать? Кто знает, как сложится, может, поближе к фронту отправят, может, еще что. Два раза ведь сумел убежать, подвернется случай, смогу и третий. Только не тут, не в логове ихнем. Ну, значит, улучили момент и нырнули в колонну. На своей-то земле у конвоиров бдительность не та… Потом назвались чужими именами – так, первыми попавшимися. Я – Иваном Дерюгиным (был такой в нашем батальоне, погиб), и до конца войны просидели на лагерной похлебке. Такие дела вот. Что, не весело? Это точно, веселого мало. Вдабавок еще три недели пробыл у союзничков – лагерь наш в их зоне оказался.

Демид умел и любил рассказывать. Обладая врожденным артистизмом и хорошо отдавая себе отчет в этом, он всегда немного подыгрывал, увлекался своей игрой, но не настолько, чтобы не следить за слушателями. Он знал, когда надо скрипнуть зубами, выпучить глаза или лукаво прищуриться, загудеть раскатистым басом или перейти на шепот – и все это получалось натурально, само собой, без каких бы то ни было усилий с его стороны. Говорил он с остановками, зачастую отрывисто, не договаривая начатого, но все равно выходило складно и увлекательно.

Ему давно хотелось курить, да и с Левенковым пора было поговорить всерьез, о деле.

– Покурим, Сергей Николаевич?

Левенков махнул было рукой, дескать, кури за столом, но, перехватив Демидов взгляд, согласился:

– Пошли.

– Эй-ей, земляк, – оживилась Степанида Ивановна, – ты что ж это убегаешь! А дальше как?

– Дальше все обычно. Пришли наши… И вот он я!

Демид с Левенковым вышли во двор, а женщины остались в доме. Им тоже нашлось о чем поговорить.

8

Время было не позднее, а на дворе стояла настоящая ночь: черно и тихо, только у конюшни, под широкой жестяной тарелкой-абажуром на столбе покачивалась электролампочка да за домом перешептывались сосны о чем-то потаенном и безрадостном.

Демид сидел на лавочке и курил свою неизменную «звездочку», Левенков пристроился рядом, у самого квадрата оконного света, похожего на большой белый лист бумаги на черной земле. Оба они безотчетно глядели на этот квадрат и молчали – то ли оглушенные пронзительной свежестью осеннего вечера сразу после застолья, то ли от предчувствия нелегкого разговора. Во всяком случае, Демид знал, что разговор будет тяжелым, и не находил слов.

– Ну так что, Демид, отдохнешь немного или сразу за баранку? – заговорил Левенков. – Торопиться в общем-то некуда…

Было видно, что ему неловко с первого же дня запрягать в работу фронтового товарища и вместе с тем хочется поскорее запустить в дело простаивавшую машину.

– Да я хоть завтра.

– Вот и добро. Возьмешь ЗИСа, машина еще крепкая, послужит. Завтра с утра пойдем в контору, представлю тебя нашему начальнику, и оформляйся.

– Оформляйся… – Демид вздохнул прерывисто, сплюнул прилипшую к губе табачину и выпалил одним духом: – Без документов я!

– Не понял…

– Без документов, говорю.

– Что, потерял? Украли? Впрочем, беда это небольшая, оформим на постоянную работу, когда получишь. Нашему заводу, в порядке исключения, разрешено принимать сезонных рабочих без особых формальностей. Берем из соседних деревень по справкам, так что…

– Не то, Сергей Николаевич, не то! Теперь я получить могу только по шее.

– Как это? – растерялся Левенков. – Натворил чего? Говори, не утаивай.

– Ничего я не натворил. Хотя теперь уже, считай, натворил.

– Ну, брат, знаешь…

– Так вышло, не моя вина. Не моя, понимаешь! Тебя после добрушского щупали?

– Немного проверяли – так, больше для проформы. Воевать надо было.

– Ага, воевать! А сейчас, вишь ли, воевать не надо. Эх! – Демид с силой отщелкнул окурок и скрипнул зубами. У него всегда получался этот скрип, когда начинал по-настоящему злиться. – Во-первых, лагерь… сам сдался, хоть и деваться было некуда, а попробуй докажи; во-вторых, три недели у союзничков – тоже не известно, что я за птица; в-третьих, накладка у меня получилась с этим Иваном Дерюгиным, чтоб ему, землячку, в гробу перевернуться, если только есть такой! Начались проверки-перепроверки… Дал я тягу.

– Да зачем, не пойму? Проверка – естественно. Тебя одного, что ли! И при чем тут Дерюгин?

– Э-э, Сергей Николаевич, зачем, зачем… В тюрьму ворота широкие, да из тюрьмы узкие. А с Дерюгиным влип я, как кур в ощип.

…Убежав от бауэрши и пристав к колонне пленных, Демид попал в лагерь. Лагерного опыта ему не занимать, знал, где и как себя вести, чтобы выжить. Перво-наперво надо было назваться чужим именем. Береженого бог бережет, излишняя осторожность не помешает. Из осторожности он не стал придумывать себе имя, а назвался хорошо знакомым, накрепко укоренившимся в памяти именем однополчанина-земляка, такого же, как и он сам, шофера автобата. Все это было просто, как дважды два: меньше выдумок – больше шансов уцелеть. В лагере всяко оборачивается, запросто и память отшибут.

В конце апреля сорок пятого вся немецкая охрана бежала ночью, втайне от заключенных, побросав не только всю лагерную документацию, но и награбленное «свое личное» барахло. Многих людей эта уцелевшая документация, попавшая к нашим через союзников, избавила от излишнего недоверия и проверок, Демиду же только навредила. Совершенно не подумав, чем это может кончиться, он захотел восстановить свое настоящее имя. Потом обзывал себя всякими словами, но было поздно.

– А зачем вам понадобилось менять фамилию? Вы не коммунист, не командир. А-а? – спросил моложавый старший лейтенант, постукивая по столу аккуратно подпиленными узкими ногтями на тонких белых пальцах.

– Да так, на всякий пожарный…

– Будем юлить? – Худое лицо старшего лейтенанта вытянулось, и прищуренный взгляд колко уперся в Демида.

– Мне юлить нечего. Опасался розыска, значит.

– Какого – нашего? Немецкого?

Демид понял, что допустил ошибку, заявив свои права на собственное имя. Это начинало его злить. Сейчас начнутся выяснения: что да как, да почему. Злил и старший лейтенант своим откровенно недоверчивым прищуром, холеными руками, а главное, недвусмысленным вопросом: какого розыска. Пришлось рассказать (опустив, конечно, связь с бауэршей) о пребывании в категории «восточных рабочих», о чем он умолчал вначале,