Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

– Это не после добрушского лагеря?

– Нет. Уже после победы. – Он криво усмехнулся, зыркнул на Левенкова – как среагирует, – но тот и бровью не повел, видно, нарываться на дураков было делом привычным. – В добрушском я долго не задержался. Месяца через три после тебя, уже по весне, отобрали нас, которые покрепче, и повезли к линии фронта на земляные работы. Вот олухи, нашли куда везти! Там я от них и сквозанул с Федькой Щегловым. Может, помнишь, рыжий такой, курянин, еще заикался?

Левенков сдвинул брови, вспоминая, и неуверенно пожал плечами: может, помню, может, нет – все перемешалось.

– Пробрались к своим и – на фронт. Но воевать мне долго не пришлось, всего одно лето. Осенью сорок третьего опять угодил к немцам. Подвозил снаряды на передовую – километра четыре, не больше, лесной дорогой. Жму на газ, значит, тороплюсь в самое пекло, дорога знакомая, по бокам деревья желтенькие, все обычно. Влетаю в эти самые Дубки (деревенька, где наши окопались), выскакиваю из кабины налегке, даже карабина не прихватил – принимайте гостинчик, боги войны, – и на тебе! Встречают немцы. Тыр-мыр – а куда денешься? Берите меня тепленьким. Как потом понял, когда я отправлялся из тыла, никто еще не знал, что наших из Дубков потеснили, и отошли они, видно, просекой, с другого конца деревни. Вот и все мои подвиги. Потом – плен, Германия.

– До конца войны – в плену?

– До конца.

Из кухни потянуло аппетитными запахами еды, послышалось потрескивание сала на сковороде, и Демид невольно сглотнул набежавшую слюну. Левенков заметил это и спросил, поднимаясь с дивана:

– Проголодался? Сейчас узнаем, скоро там?

Демид встал следом, достал из чемодана кругляш копченой колбасы, две банки тушенки, бутылку «белоголовой», как называли «Московскую» водку.

– Провиант у меня тут кой-какой, пригодится. У тебя курить можно? – спросил, вытягивая пачку «Красной звездочки».

– Кури, кури, вот пепельница на подоконнике. Только форточку открой.

Хорошо было в этой тесной комнатке, спокойно, уютно. Неужто закончились все мытарства и скитания? Хотелось верить в это и не верилось. Слишком уж резкая перемена. Ни побегов тебе, ни вагонных колес, ни случайных ночлежек. Надоело все, в печенки въелось, в горле стоит. Теперь главное – добыть документы и отдохнуть. Отдохнуть душою, никого и ничего не опасаясь. Надо сказать про документы, а как скажешь, прямо в лоб? Потом. Вот выпьют, поговорят, потом.

– У Натальи почти готово, сейчас накроет… Ну, попал в Германию, – напомнил Левенков, усаживаясь на прежнее место.

– Попал, значит. А там лагеря почище добрушского. Удалось выдать себя за «восточного рабочего», была у них такая категория. Там все по сортам, целая система. «Добыл» у мертвого штатскую одежку, затесался к «восточным рабочим» и угодил к бауэрше – вроде помещицы по-нашему.

Он затянулся дымком «звездочки», сощурился от удовольствия и принялся рассказывать о втором своем пленении, не с пятого на десятое, как только что, а обстоятельно, с подробностями, неторопко. О немецких лагерях, о бирже труда, о жизни в усадьбе Анны Блой. Однако о связи с бауэршей умолчал. Так уж повелось среди солдат: если с русской покрутил случайную любовь – можно и прихвастнуть, с немкой же – позор, тут помалкивай. Хотя и знают, но если молчишь – поймут, может, и одобрят, станешь трепаться – отвернутся осуждающе. Потому и умолчал о бауэрше. Объяснил коротко, снова скомкав рассказ:

– Ты же, Сергей Николаевич, знаешь, я психованный. Находит порой, потом сам каюсь. Ну, допек хозяйский управляющий, старикашка паршивый, в глазах потемнело – кинулся. Сморчок – соплей перешибешь, а с пистолетиком. В общем, загнали в подвал и, видно, крест на мне поставили.

Вошла Наталья, раскрасневшаяся от кухонных хлопот, с довольной улыбкой на губах. Вслед за ней из распахнутой двери хлынули щекочущие в носу запахи ужина. Левенков даже прищелкнул языком и бодро потер ладонями. А пахло всего лишь жареным луком и салом – под яичницу.

– Готовьтесь к столу, – пропела она, хотя и так все было ясно. – Ополосните руки, пока я тут соберу. Сергей Николаевич, помоги стол – к дивану.

И опять ее мягкий голос привлек Демидово внимание, и недоумение – почему комбат здесь, а не в Москве – помалу притуплялось. Наталья начинала ему нравиться, но совсем не как женщина. Тут она Левенкову была не пара, как ни крути – слепому видно.

Спустя минут пять они сидели за столом. Наполнили стаканы, накололи на вилки соленые огурцы, но хозяйка что-то медлила, непонятно озиралась по сторонам, ерзала на табуретке. Наконец спросила неуверенно:

– Может, Ксюшу позвать?

– Да не пойдет она, – засомневался Левенков.

– Чего ж не пойдет! Праздник же у нас, никак?

– Праздник, верно. Приглашай, Наталья. Только начнем уж, раз подняли. Давай, Демид, за то, что в живых остался, за то, что не забыл вот – приехал, за дружбу фронтовую!

– Будем, – кивнул Демид растроганно, удивляясь своему неожиданному волнению. – Будем, командир!

Выпив и закусив наскоро, уже собираясь уходить, Наталья пояснила все наперед:

– Это сродственница моя, Ксюша-то, Ксения Антиповна, сестра двоюродная, бухгалтером у нас на заводе. Метелицкая тоже, как и я, недавно переехала. Мужик ее погиб, батька помер в начале лета, а в пустой хате, сами понимаете… Вот и переехала. Теперь соседкой у нас, за стенкой вот. Ну, вы ешьте, я мигом. – Она поправила в мелкий цветочек косынку, повязанную со лба к затылку лепестком, и выплыла из комнаты.

– Информация исчерпывающая, – улыбнулся Левенков смущенно, будто извиняясь за Наталью. – Сейчас познакомишься.

– А я уже знаком.

– С Ксенией Антиповной? Да когда ж ты успел?

– Сынишка ее, Артемка, дорогу показывал. Потешный пацан… Ну, пока мы с ним балакали, подошла она. Инте-рес-ная мадамочка!

Левенков ощупал Демида испытывающим взглядом, задумался на минуту, водя пустой вилкой по краю тарелки, и с легкой досадой, как бы вынужденно проговорил:

– Она прекрасная женщина и… несчастная. Муж ее, Савелий, считай, на моих руках умер – война нас свела, уже в сорок четвертом. Любила его, крепко любила и до сих пор не забывает. Трудно ей, Демид, хоть и бодрится на людях. Отец вот умер, с братом нескладная история… Таких нельзя обижать, понимаешь? Да и не даст она себя в обиду, насчет «мадамочки» – строгая.

– Да я разве…

– Ладно, ладно. – Он заулыбался, похлопал Демида по лопаткам. – Вот какой богатырь-красавец! Девчат у нас тут хватает помимо…

– Понял, Сергей Николаевич, железно! Я свое отхороводил, теперь – на прикол.

Демид был в благодушном настроении, согласно кивал головой, не перечил. Легкий хмель от первой чарки размягчил тело, чуть притупил сознание,