Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

по шее для полного сходства. Но многие из пригнанной партии, уже побывав в немецких лагерях, знали, что работа у бауэра давала возможность остаться в живых и не опухнуть с голодухи, потому как немцы – хозяева рачительные и за своей собственностью умеют приглядывать.

Демид не сомневался, что его заберут в работники, и в лагерь после биржи труда он больше не попадет, потому держался спокойно и равнодушно, не заглядывая просительно в глаза холеным немкам: возьми, дескать, я хороший и трудолюбивый. Противно было осознавать себя «живым товаром», видеть, как люди просятся в неволю, но другого выхода не было – это все же лучше крематория. Белокудрая фрау Анна лишь скользнула беглым взглядом по кряжистой Демидовой фигуре и кивнула писарю за столом: беру. Вместе с ним она выбрала еще четырех поляков и одного литовца с непривычным для русского слуха напевным именем Бангуолис. Все ребята были крепкие, еще не успевшие истощать на лагерных пайках и осунуться от побоев, за исключением литовца, худого, высокого, в очках, как потом выяснилось, учителя, малого башковитого и хорошего товарища.

Первым делом их отправили в баню, сменили одежду и выдали часы – «штамповку». Подъем, туалет, завтрак, работа – каждый шаг расписан по минутам, каждый невольник занят строго определенным ему делом. Немецкий порядок прежде всего! Так им растолковала фрау Анна, заявив высокопарно: «Arbeit macht frei» (труд делает свободным). Бангуолису досталась метла, наводить чистоту в усадьбе. Демиду – скотный двор, остальных определили на полевые работы. Жить можно. Здесь не били «для порядка», не истязали ради потехи, не держали под угрозой крематория, как в лагерях. Здесь надо было знать свои обязанности, как можно чаще поглядывать на «штамповку» и самому действовать, как «штамповка», – четко, размеренно, не отставая и не торопясь. Это было единственное, что угнетало Демида, привыкшего жить по своим собственным законам: захотел – поработал, захотел – напился. С кормежкой же, которой Демидову организму требовалось вдвое больше, чем выдавала хозяйка, он быстро уладил, обнаружив в углу конюшни, в слежалом сене за яслями несколько гнезд, куда ходили нестись куры, тоже, видно, не признающие немецкого порядка. Пока куры неслись, «доппаек» ему был обеспечен.

Хозяйствовать и смотреть за порядком бауэрша любила сама, потому ее появление в поле или на скотном дворе было привычным и никого от работы не отвлекало. Да и отвлекаться не полагалось, следовало лишь приветствовать хозяйку снятием головного убора. Так и сделал Демид, когда фрау Анна заглянула на конюшню. Он грузил в это время перегной на подводу, чтобы отвезти на картофельное поле. Урожай был убран, и теперь поляки удобряли землю.

Фрау Анна остановилась у подводы и, чисто по-бабьи упершись ладонями в бока, стала глядеть на Демидову работу – сначала строго, потом одобрительно, с любопытством. Демид самодовольно ухмыльнулся: гляди, мол, немочка, есть на что полюбоваться! Силу в себе он чувствовал бычью и знал, что его распирающие рубашку плечи, жилистая напружиненная шея, волосатые руки, к которым и наручников не подберешь, не могут не нравиться, будь ты хоть немкой-итальянкой, хоть графиней-баронессой. Он поддел на вилы полуметровый в толщину пласт перегноя – гляди, паршивка, на русского мужика, – рванул вверх, и в это время казалось надежный кленовый держак, резко треснув, отвалился.

– О-о! – воскликнула фрау Анна. – О, рус Ива-ан!

– Демид, – выпалил он сердито. – Рус. Демид.

– Дьемид?

– Точно, Демид!

– Ко-ро-шо, рус Дьемид. – Она вскинула тонкую подведенную бровь, неожиданно игриво улыбнулась и зашагала к дому, вызывающе вихляя бедрами и зная, конечно, что ей смотрят вслед.

– Паршивка, чего надумала? – проворчал он, злясь то ли на немку, то ли на себя за ненароком сломанный держак. – А ничего бабешка…

К ужину Демиду выдали двойную порцию, объяснив, что так распорядилась хозяйка: много поработавшему – много еды, а назавтра вручили новые вилы с держаком из металлической трубы. Давай, рус Демид, ворочай хоть по десять пудов – выдержат. Вот тебе и немочка, придумала.

До конца недели Демид натирал мозоли железным держаком, проклиная и хозяйку, и свою дурость – нашел перед кем похваляться силой, болван! Единственное, что его оправдывало в собственных глазах, это двойная порция. Но и работать теперь требовалось за двоих. Стерев ладони до кровавых мозолей, он отшвырнул «персональные» вилы и показал свои руки управляющему господину Хемницу; тот деловито оглядел их, выдал рукавицы, но вилы не заменил. Работай, немцы любят работящих.

Вечером того же дня, после бани, Демида вдруг позвали в дом. Это его удивило и озадачило, потому что в дом никто из «восточных рабочих» не допускался, их место было в пристройке около скотного двора. И потом, после бани по строгому немецкому распорядку полагался отдых. Что-то здесь не то, и Бангуолис, хорошо знавший немцев, посоветовал быть осторожным. Он предположил, что Демида назначат на должность надсмотрщика. Такого «повышения» каждый рабочий боялся, как черт ладана. Одно дело быть немецким невольником и совсем другое – прислужником.

Но Бангуолис ошибся. Бауэрша приказала передвинуть на новое место старинный пузатый шкаф в своей гостиной. Шкаф оказался настолько тяжелым, что даже Демиду пришлось поднатужиться, тем более что в одиночку передвигать такую махину было несподручно. Что же она, немочка, рус Демида за лошадь принимает? С помощником он бы справился в момент, но в гостиной, кроме хозяйки, никого не было. Пришлось попыхтеть. Зато в награду его ждало неожиданное угощение. Фрау Анна достала из буфета графин шнапса с бутербродами из ветчины. Вот это совсем другое дело.

– Bitte, – пригласила фрау Анна, наполнив рюмку. – Arbeit macht frei[18]. – И она широко заулыбалась.

«Свободным, значит… – с усмешкой подумал Демид, услышав знакомую фразу, которую неоднократно видел начертанной крупными буквами на воротах лагерей. – Так налила бы свободному человеку стаканчик, а не этот наперсток». – Он пренебрежительно покосился на рюмку и деланно смущенно крякнул.

Фрау Анна поняла его правильно, опять заулыбалась приветливо и выставила на стол вполне подходящий фужер граммов на двести. Она осторожно наливала из графина и лепетала, румянясь щеками и поблескивая маслеными глазками:

– Oh ja, ich habe darüber nicht gedacht. Solch ein starker Mann braucht mehr. Die Russen trinken mit vollen Gläsern, ich habe gehört…[19]

Наливала она долго, сосредоточенно, как лекарство, примеряясь глазом, – не плеснуть бы лишку, – видно, считала, что от двухсот граммов можно опьянеть. Демид глядел на эту процедуру и едва сдерживался, чтобы не крикнуть: «Да лей ты, немчура, не цеди!» Но фрау Анна так и не долила доверху. Откуда ей было знать, что фужера этого паршивого шнапса Демиду едва ли хватит на