60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

— Когда вы ели в последний раз, красноармеец Хрусталева? — поднимает, наконец, он глаза на девушку. — Позавчера? Ах, вчера вечером? Превосходно! Ну так вот что, милая: садитесь вот там, на этом камне, и зовите сейчас же вашу Жендецкую. Вот вам (из-под шинели он вынимает котелок мятого картофеля) на двоих! И чтобы до капли, при мне… Ну, живее. У меня времени нет тут с вами…

Обе сидят и жадно едят. До чего вкусно!

Подполковник закуривает от печурки. Клубится дым. Любопытно, чего в них больше, в этих папиросах: табаку или мха, смешанного с каким-то листом? Патент хозяйственника Голубева!.. «Первый сорт Г»! И ведь беда: никогда не курил, а теперь тянет и тянет…

— Ну то-то! — говорит он наконец. — Но… чтобы это в последний раз! Что я вас, за эту картошку по головке гладить, что ли, должен? А теперь — спать!

Подполковник уходит не спеша, опираясь на палку, хромая: не ранение, вывих; ночами на этих непроглядных ночных дорогах каждый старый узловатый корень враг тебе.

Шаги подполковника, хруст валежника под его ногами постепенно замолкли в сырой ночной глуши.

— Зайка! — с глубоким вздохом стонет тогда, скорчась под шинелью на нарах землянки, Марфа. — Заинька! Ну что же мне с собой делать? Почему я такая трусиха несчастная? Так боюсь, так боюсь; даже отвечать ему ничего не могу. Всего я боюсь; и ложиться первая боюсь… Да! Когда я тут вчера — во-от такого мы́шика маленького видела… Маленький, а с хвостом уже… А если бы я была смелая, я бы пошла, пошла… Я бы всех вас вывела! Я бы…

Она замолкает, а Зайка ничего не отвечает ей. Зайка — не дура, понимает: что́ теперь может ответить она этой… трусихе? Приходится молчать.

— Зай, а ты спишь? — раздается несколько секунд спустя тот же странный, такой не лесной, такой знакомый, «лагерный» ночной шепот. — Не спи лучше… Потому что… Знаешь что? Если бы только не немцы… Не понимаю, почему мне так хорошо здесь со всеми? Легко… И как-то даже… гордо? Раньше со мной никогда так не было… Почему это, Зая, а?

Опять водворяется молчание. В общем-то у Зайки характер ничего: надоедаешь ей со своими пустяками, так она молчит, не сердится… Хорошая Зайка!

Марфу совсем ведет ко сну: картошка эта, овраг, мины… Как перепугалась она, когда подполковник вдруг их окликнул… Жуть! Но даже сейчас она не может не думать и не говорить.

— Зая, а Зая! — бормочет она. — Ты видишь звезду? А я вижу в щелку даже две… Идут, идут… Прямо как в астрономии: движутся! А куда? Интересно: где-то теперь Ким Соломин? Ой, а вдруг они с Людкой разлучились, с Ланэ? Вот несчастные! Хотя, может быть, и нет…

Заинька, а скажи: ты думаешь иногда о счастье? Я всегда думаю… Только… Господи, какое же оно бывает, счастье? Странно: идешь-идешь, как эти звездочки, и вдруг — лежит оно… Широкое-широкое, как озеро, такое, что даже дышать трудно? Да? Зая, а Зая? Заснула? Ой, боже мой… Ну, спи… Счастье?!

———

«Южная Оперативная группа комкора Дулова, окруженная противником, продолжает оказывать ему мужественное сопротивление, занимая круговую оборону в лесах южнее ст. Вырица. Шестидесятой дивизии приказано, форсировав реку Суйда, прийти группе на помощь, соединясь с ней на участке поселок Вырица — дер. Мина…»

Глава XXVIII

На пятачке

Второго сентября во вторник краснофлотец Ким Соломин, из бригады морской пехоты, стоявшей в глубоком резерве в деревне Лангелово возле Малых Ижор, получил очередное письмо от своей Ланэ.

Как всегда, он немного разволновался. Он еще не научился прямо доходить до сути и смысла девических писем. Как объяснил ему человек опытный, Фотий Дмитриевич, старшина, такие письма надо понимать неспроста: «У них, брат Ким, что ни слово — заковыка!»

Вдвоем, как всякий раз, они подвергли внимательному изучению и это письмо Зеленого Луча.

На первый взгляд его содержание было проще простого. Ланэ обожала своего Кима; обожала так, как никогда еще ни одна девушка не могла любить никого в мире. Ну что же? Это может быть: ведь и он…

Кроме того, Ланэ была уверена, что без нее Ким делает (или готов натворить) множество ужасных вещей. Наверняка он не следит за погодой; пожалуй, еще купается, чего доброго!.. Наверное, он не прячется в убежище, когда начинается бомбежка. А он должен это делать ради нее, по первому же приказу командиров! И не смеет он глупо, понапрасну, как все мальчишки, рисковать собой! И потом, должно быть, он с ума сходит, волнуясь за них. А за них волноваться нет никакого основания: обе мамы и она, Ланэ, живы и здоровы. Да и что с ними может произойти: они же не на фронте! А вот будет очень нехорошо с его, Кимовой, стороны, если он забудет о том, что восьмого сентября день рождения его мамы; этого никогда нельзя забывать, потому что у него — такая мама!

Кроме того, в письме содержалась обширная агитационная часть: Киму напоминали, снова и снова, что он должен быть непреклонным бойцом, без пощады разить врага. Ланэ убеждала его всей душой ненавидеть фашистов, всем сердцем любить родную страну. Кое-где на бумаге были заметны водянистые пятна; в одном месте, всхлипнув, она, видимо, рукавом размазала всю затопленную слезами строчку.

Это слегка раздосадовало юношу: «Да что она в самом деле: бей, бей, бей!.. Точно я сам этого не знаю!»

Однако в общем ему представилось, что он более или менее понимает всё, что Люда хотела ему сообщить.

Но Фотий Соколов смотрел на эти дела иначе.

Освободясь от дел, он сел за стол, разгладил по столу письмо, надел очки, поправил усы. Он был старый впередсмотрящий. Он такие вещи вот как понимал!

Поэтому над письмом были произведены сложные действия. Кое-что в нем Фотий Дмитриевич извлек из-под знака радикала; кое-что вынес за скобки. Кое-что, может быть, он умножил даже на минус единицу. В целом это походило на приведение алгебраического выражения к рациональному виду. И после этого Ким уже совершенно перестал понимать, что же именно хотела ему сказать Зеленый Луч.

— Что? А вот что! — с полным знанием дела поучал его старшина Соколов. — Я тебе это в точности скажу — что. Видишь, как она тебе пишет? Это