Три раны - Палома Санчес-Гарника

на долю секунды вернули дона Эусебио к кажущейся нормальности исполненного блеска прошлого, времени галантности и уважения. Но иллюзия эта разбилась в прах об облик нынешних обитателей этого прекрасного здания, омрачавших взор и поганивших самую суть изысканности и хорошего вкуса: расхристанных, небритых, грубых. Они сидели на лестницах и в роскошных велюровых и шелковых креслах, курили, пили и ели на коврах и столах из дорогого дерева, отделанных бронзой. «Все стало пошлым и грубым», – подумал дон Эусебио, видя до боли знакомую, но оттого ничуть не менее опасную картину. Оставив позади роскошные интерьеры, они спустились в подвалы, словно в преддверие ада. Затем конвоиры распахнули дверь в крошечную комнатушку, откуда отвратительно разило пóтом, и втолкнули его внутрь, захлопнув за ним дверь. Дон Эусебио повернулся и оперся ладонями о ее гладкую поверхность, словно пытаясь удержаться, чтобы не упасть в пустоту полумрака, раскинувшуюся у его ног. Раздался металлический лязг запираемого замка. В отчаянии он с силой ударил по дереву.

– Куда вы увезли мою жену? – прокричал он.

Донью Брихиду усадили в другую машину. Он несколько раз спрашивал про нее в дороге, но не получил никакого ответа.

– Не беспокойся ты так, – ответили ему из-за двери, – уверен, что ее там примут со всеми подобающими почестями.

Раздался издевательский смех, за которым последовали грубые и оскорбительные шутки, призванные окончательно подорвать его и без того сломленный дух. Заключение было для дона Эусебио невыносимым, но куда мучительнее было не знать, что происходит с его женой. Хотя все происходившее было для него унизительным ударом, он знал, что сможет собраться, справиться с неприятностями. Он был мужчина, сила его ума и физическая крепость позволяли ему не бояться подлых нападок, но она, она была всего лишь слабой женщиной с нетвердым характером. Муж был уверен, что без его защиты Брихиду ждут испытания, которых она может не выдержать. В самой глубине своего сердца, в самых своих сокровенных мыслях, которыми он не делился ни с кем, даже с самим собой, он страшно боялся потерять ее, боялся, что она исчезнет из его дома и его жизни.

Когда шум шагов затих, дон Эусебио огляделся по сторонам. Глаза с трудом могли хоть что-то различить в слабом свете, который сочился через щели в рассохшейся двери. Он не знал, один ли он в камере, но чувствовал, что там есть кто-то еще. Вытянув руки, узник двинулся вперед, нащупывая стену, но споткнулся обо что-то металлическое и вызвал тем самым новую волну отвратительного смрада.

– Парашу опрокинул.

Услышав нервный глухой мужской голос у себя за спиной, дон Эусебио обернулся. Ему показалось, что в полумраке напротив себя он различил силуэт сидящего человека.

– Ты кто такой? – спросил его человек.

Дон Эусебио растерянно осмотрелся в темноте, прежде чем ответить.

– Меня зовут Эусебио Сифуэнтес.

– Ну, здравствуй, Сифуэнтес. Рад познакомиться, – мужчина говорил с притворным радушием. – Давай, иди сюда поближе, здесь есть место, и так ты будешь подальше от параши.

Дон Эусебио сделал на ощупь два шага, дойдя до противоположной стены, и наткнулся на ногу говорившего.

– Присаживайся, чувствуй себя как дома, – сказал незнакомец хрипло и с некоторой иронией.

Дон Эусебио нащупал пол и присел на корточки, прижавшись спиной к стене. Ему было неприятно садиться на поверхность, которой он не видел. Наконец, глубоко вздохнув, он решительно опустился на твердый пол.

– Меня зовут Эмилио Бартоломе Санчес.

– А почему нет света?

– Сейчас они держат нас в темноте, потом, когда им взбредет в голову, зажгут свет и оставят на много часов. И, по правде говоря, не знаю, что хуже. Так, по крайней мере, не видно, в каком клоповнике нас держат. Хотя на запах это не влияет, вонь пробирает до печенок.

– Мы здесь одни? В смысле… здесь есть еще кто-то кроме вас и меня?

– Пока одни, но, может быть, спустя какое-то время к нам подсадят кого-то еще… А может, и нет. Все зависит от того, как у них пойдет охота. – Дон Эусебио почувствовал, что мужчина повернулся в его сторону. – А может, нас выведут отсюда сегодня же ночью, и эта камера останется пустой. Не стоит обращаться ко мне на «вы», мил человек, с учетом обстоятельств всем этим расшаркиваниям грош цена, – он на мгновение умолк, а потом продолжил ломаным тихим голосом: – как знать, очень может быть, что ты будешь последним приятным человеком, с которым мне доведется поговорить.

– Сколько ты уже здесь?

Повисла тишина, затем дон Эусебио услышал, как незнакомец цокнул языком.

– Пять дней и пять ночей. Думаю, они или не знают, что со мной делать, или просто забыли о моем существовании. Такое очень даже возможно. Ну а ты, тебя за что сюда посадили?

Дон Эусебио пожал плечами и поднял брови, изображая полное недоумение.

– Я и сам не знаю. Они ворвались в мой дом, искали моего старшего сына. И не найдя, арестовали меня и жену. Что с ней, мне неизвестно. Наверное, кто-то написал на нас донос, иначе все это объяснить сложно.

– Сейчас время предателей, Сифуэнтес, и все мы или жертвы, или палачи. Из города чотис[32] и вечеринок Мадрид превратился в город самых низких инстинктов, самого гадкого, что есть в человеке, безотносительно его классовой принадлежности, идеологии или религии, – он ненадолго замолк. – Ты за CEDA или за Народный фронт?

Дон Эусебио помедлил, прежде чем ответить.

– Меня не особо интересуют партии и идеологии. Все, что у меня есть, я заработал сам, без помощи политиков.

– Следи за своими словами, скорее всего, тебя обвинят в том, что ты фашист.

– Я не фашист. И не испытываю к ним никакой приязни. Они мнят себя спасителями мира, родины и общества, но это роль церкви и Бога.

– Мне все равно, кто ты и что думаешь, я тебя предупредил.

– А зачем тогда спрашивал?

– Ну о чем-то надо говорить. Время здесь кажется вечностью, поэтому лучше говорить хоть о чем-нибудь, чем сидеть в тишине. Она заставляет тебя понять, что твой век не вечен и что, возможно, ты теряешь последний шанс поговорить хоть с кем-нибудь перед концом.

И снова молчание, густое, как горячий и влажный воздух камеры. Но не прошло и часа, и двое мужчин уже говорили между собой с откровенностью церковной исповеди. Где-то вдалеке слышались музыка, смех и голоса. Дон Эусебио рассказал о своих злоключениях с начала восстания, о первом аресте, о бесконечных дежурствах, на которых он врачевал страшные раны и пытался собрать воедино разорванные тела, о постоянных угрозах и пистолете у виска, о том, как он