Распознавания - Уильям Томас Гэддис

знает о себе сама и ранее была совершенно не готова скрывать это или защищать. Но на картинах с ней, как оказалось, получалась вовсе не она; и теперь Эсме сидела, глядя, как беззвучно двигаются его губы, и в ответ беззвучно двигались ее. Вовсе не она, — но мои кости и мои тени, тело женщины, давно покойной, покойной, если она вообще жила. Эсме совершенно выкинула из головы это свое разоблачение, допуская, что показывала в самом деле поддельное существо: надевавшее то, что Эсме бы в жизни не надела: здесь — в полупрофиль, синяя ткань бархата ломается на плече и поперек груди, и волосы ниспадают, она в безопасности, ее необитаемое лицо оставлено в аскетичном совершенстве, чтобы он искал с клиническим холодом, — но не находил здесь меня; скорее академический неинтерес, техническая интенсивность, — нелюбящие глаза.

— Святая Екатерина де Риччи, сказал он вслух, произнося слова движений, что отрепетировали его губы. — Доминиканка. Она была стигматичкой, — добавил он, бормоча.

— Стиг-ма-тич-ка? Святая Екатерина де Риччи, стиг-ма-тич-ка. Комнату засоряли детали картин, увеличенные репродукции деталей Баутса, ван дер Вейдена, ван дер Гуса; и фотографии с таким увеличением, что редкий эксперт определил бы, чья это работа, детали мазков.

— Ты не рассказал, откуда взялись эти старые цветы. Нельзя же рисовать их. Они почти мертвы. Но мне понравилась ваза. Очень красивая ваза.

— Ты… можешь забрать, сказал он быстро. — Да, когда закончу, можешь забрать, если хочешь. Он стоял у пристенного столика, чья поверхность служила палитрой.

— И цветы тоже. Да, и цветы тоже?

— Они уже умрут.

— Да, умрут. Где ты их нашел? Как?

— Их продал человек. Человек, торопившийся получить доллар. Полицейский идет, говорит он мне. Коп идет.

— Это что, противозаконно, продавать лилии? Она подождала. Перевела взгляд с них на него. Он только пробормотал в ответ, все его внимание занимал столик. Она снова перевела взгляд на бутоны. — Это цветы чист-о-ты.

Он замер и поднял глаза. — Лилии в Индии, произнес он отчетливо. — Большие листья в форме сердца на четырнадцатифутовом стебле и дюжина белых цветов в пурпурных пятнах… Он осекся, вернулся к тому, что делал.

— Зачем ты ездил в Индию?

— Нет. Нет, я не ездил.

— А лилии?

— Я их помню, сказал он, не поднимая головы.

— Знаю, как я помню Меня и дитя запекли не шутя. И иногда я пытаюсь написать стихи и не могу; и тогда записываю что помню. То же самое ощущение. Я написала стихи Меня и дитя запекли не шутя, а один глупыш подумал, будто это мои сти-хи! Потом она сказала, — Ты мне снился. Помолчала. — Мне снилось, что ты пришел ко мне. Но, когда ты постучался, я открыла, а там никого. А там никого.

Он что-то толок в ступке. Не останавливаясь.

— Но потом ты мне приснился опять. Это ужасный сон, и я расскажу его сейчас, потому что ты убрал зеркала. Больше их не доставай.

— Почему? Он поднял взгляд, потому что ее содрогание донеслось даже через весь подвал, и ревущий пестик остановился.

— Потому что у них ужасные воспоминания. Ты был там, как когда ты рисуешь. С длинной и грубой коричневой тканью на плечах, как тогда, с палкой, которая была длинной рукояткой лопаты, и еще с небритым лицом, скакал от зеркала к зеркалу, и они отражали тебя, когда ты задерживался запечатлеть это в краске, кожа поверх твердых костей, фиксируя только что-то утраченное и желающее найтись снова, таращась четырежды из краски, отражая себя в возрасте и пустоте, так желающее спастись каждый раз, как ты останавливался. То большое зеркало было почти за тобой, ты все оглядывался через плечо, как обычно, преследуя там себя, и потом оно тебя поймало, ты поймался в зеркало. А я не могла тебя спасти. Могло ли так быть? Могло ли так быть? Я не могла тебя спасти.

Он отставил ступку, положил в нее пестик и поднял руку к глазу, и потер глаз ладонью.

— Могло ли так быть? прошептала она.

Мольберт, стоящий между ними, был пуст. Он посмотрел через него на нее и сказал, — Почему ты надела это… эту синюю штуку?

— Чтобы ты работал, сказала она — Чтобы я была девушкой в картине.

— Но я… я сейчас не работаю, не над этим. Нет, разве я не закончил? Разве я не закончил? внезапно, громко сказал он. Подошел к стене, сдвинул две книги на полу ногой, чтобы повернуть большую картину поверхностью к себе. — Да, да. Да, закончил, я так и думал. Боже правый, я так и думал. Он поднял ее и прислонил к мольберту. — Теперь я… я должен теперь над ней работать. Но она закончена. Он посмотрел на Эсме. — Я… я не заметил, что ты… что ты думала, что сегодня будешь позировать. Да, да, вот почему я удивился, когда ты пришла. Когда ты пришла, я подумал — может, она не закончена.

— Значит, я больше не буду девушкой в картине? Синяя ткань соскользнула с ее плеча, забирая за собой бретельку платья. Она медленно ее поправила. — А значит, я должна… одеваться, как сейчас одеваются все.

— Ты… ты… как хочешь, сказал он, отвернувшись поискать нож на столике.

— Поиграть тебе на лютне, сказала она, вдруг вскакивая, — как, ты сказал, играли для него. В монастыре, куда он пришел, его хотели утешить и успокоить, играя на лютне, сказала она тихо, вставая рядом с ним. Он поднял взгляд. — Ты так мне рассказывал, сказала она, тихо, словно защищаясь от обращенных на нее глаз.

— И что, помогла она, их проклятая лютня? И помогла она?

— Ты рассказывал, не помогла, сказала она. Сделала три шага мимо него. — Значит, я тебе не нужна?

— Ты мне не нужна.

— Мне уйти?

Он не ответил.

— Мне уйти?

Тогда он сказал, — Там кто-то есть, тебя ждут?

— Если никого нет там — и никого нет здесь?

Он ничего не ответил; но стоял перед картиной с эскизом в одной руке — эскизом, где были намечены большие пятна.

Она подняла с пола книгу. — Я могу тебе почитать, сказала она. Его губы раскрылись, но слов не последовало. Он постучал большим пальцем по лезвию ножа. Она села на краю низкой кровати, проводя пальцами по строкам на странице. Потом начала: — In den alten Zeiten, wo das Wünschen noch geholfen hat, lebte ein Kônig, dessen Tôchter waren aile schôn, aber die jüngste war so schôn, dass die Sonne selber, die doch so vieles gesehen hat, sich verwunderte, so oft sie ihr ins Gesicht schien.