Мемуары мавра - Лайла Лалами

вода стекала на единственную дорогу в городе, превратив ее в одну огромную грязную лужу, а мрачные тучи, висевшие в небе, все никак не хотели расходиться. Белые вспышки молний время от времени освещали наше жилище, отчего наступавшая после них темнота становилась еще более зловещей. Временами казалось, что мы очутились посреди темного болота. Вдобавок ко всем моим тревогам, воздух в Гвадалахаре не нравился Ойомасот. Ее все время тошнило, особенно по утрам.

– Может быть, ты беременна? – спросил я.

Свет из окна падал на ее волосы, придавая им рыжеватый оттенок. Она подняла голову от таза, в котором умывалась, и удивленно посмотрела на меня. Она так привыкла к бездетности, что мысль о беременности даже не пришла ей в голову. Меня ошеломило то, что ребенок, которого мы так долго хотели, выбрал именно этот сложный момент, чтобы возвестить о своем появлении. Я обнял ее и почувствовал, что она дрожит.

– Ребенок… – прошептала она.

– Наконец-то добрый знак, – ответил я.

Но я сдержался и не сказал о том, чего боялся больше всего: что теперь мы рисковали сильнее, чем прежде. Нас со всех сторон окружали люди империи. Нечего было и надеяться одолеть их силой. Здесь требовались другие средства.

В городе нас задерживала не только погода. Как новому губернатору Новой Галисии, Коронадо нужно было выслушать жалобы населения Гвадалахары. А жалоб было много: по словам поселенцев, индейцы или вымирали от оспы и краснухи, или сбегали, чтобы присоединиться к восстанию касика по имени Айяпин. Поля оставались невозделанными из-за нехватки рабочих рук. Поселенцы жаловались, что Айяпин сжигает дома и посевы, не давая добрым, приличным людям вроде них ни дня передышки. А еще в городе не было школы, поэтому многие жены хотели вернуться в более цивилизованные места поближе к Теночтитлану.

Коронадо пообещал все это изменить. Он заявил, что в провинции больше не будет рабства, что индейцы вскоре вернутся к работе, поселенцам будет дано больше земель и выделены деньги на строительство в Гвадалахаре. И, разумеется, он пообещал, что Айяпин будет пойман и наказан, как положено.

– Знайте, – сказал он алькальду в день нашего отъезда, – время людей вроде Гусмана прошло. Есть лучший способ управлять империей.

Эту речь Коронадо заготовил еще в столице, и мне казалось, что чем чаще он ее повторял, тем больше сам верил, что империя несла порядок туда, где властвовал хаос, веру туда, где царило идолопоклонство, мир туда, где процветала дикость, и, раз преимущества этого неоспоримы, все это можно было нести мирным путем. Я ждал, пока он закончит разглагольствовать, чтобы можно было уехать из города и отправиться на север.

* * *

Компостела пришла в упадок. Почти половина домов, стоявших, когда я в прошлый раз был в городе, теперь оказалась заброшена. Людей на улице было совсем немного, и я обратил внимание, что баня, где мне остригли волосы, стояла заколоченной. Я оставил Коронадо в особняке губернатора и повел его заместителей и обоих монахов к казарме. Там я обнаружил пустой флагшток, неохраняемые ворота и пустую караульную будку. Я уже зашел далеко во двор, когда меня заметили часовые: они сидели в тенистой галерее и играли в карты с индейцем. Это оказался Сатосол.

Часовые бросились приветствовать нового губернатора и извиняться за небрежность в охране военного расположения. Они объяснили, что индейцев вокруг больше нет, а большинство поселенцев предпочитает жить на своих плантациях, а не в городе. Неловко перебирая ключи, они открыли двери в комнаты и впустили губернатора и монахов. Но я остался в галерее с Сатосолом. Он был одет в белую рубаху, туго натянутую на животе, которым успел обзавестись с нашей последней встречи. Его глаза блестели любопытством.

– А остальные с тобой? – спросил он.

– Нет.

– Остались в большом городе?

– Кабеса-де-Вака вернулся в свою страну. Дорантес и Кастильо женились на женщинах из своего народа. У них теперь есть поместья недалеко от Теночтитлана.

– Моя сестра вернулась вместе с тобой?

– Нет, она еще с Дорантесом. У нее родился ребенок.

– Мальчик?

– Девочка.

– А моя двоюродная сестра?

Он имел в виду Кеваан, жену Кастильо.

– Она тоже осталась. А ты-то что делаешь в казарме? – спросил я.

Гусмана арестовали уже через несколько недель после того, как мы проехали через его город, поэтому я знал, что разведка, для которой он нанял Сатосола, не состоялась.

– У меня по-прежнему есть комната, – ответил Сатосол, указав на верхний этаж. – И гляди…

Он вынул нож и, чтобы показать его остроту, уколол себе палец. Тут же выступила капелька крови, которую он слизнул.

– Но что ты здесь делаешь? – спросил я.

– То же, что и ты, брат. То, что нужно делать.

– Мы с тобой разные. Брат…

– Тогда что ты здесь делаешь с этими белыми?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

Я никогда не был близок с Сатосолом, но все три недели, пока мы находились в Компостеле, он ходил за мной по пятам, выспрашивая, куда я еду и что делаю. Стоило мне продать свою рубашку с оборками, чтобы купить бумагу и чернила, и он спросил, зачем я избавился от такой хорошей ткани. Стоило сесть при свете свечи с пером и бумагой, и он спросил, с каких это пор я стал писцом, как белые. Стоило заговорить с кем-то из спутников на пониженных тонах, и он спросил, что я замышляю. Едва я пошел искать в полях вокруг города дикий чеснок, он спросил, не беременна ли моя жена. Чем сдержаннее были мои ответы, тем настойчивее становились его вопросы, поэтому в основном я старался вообще избегать его.

В Компостеле мы задержались из-за того, что Коронадо расспрашивал поселенцев, почему они покинули свои дома. Они жаловались, что город слишком далеко от плантаций, где им приходилось находиться, чтобы присматривать за работниками. Кроме того, индейцы-рабы были слишком ленивы, чтобы работать, а вольные индейцы не платили податей, наложенных на них законом. Поэтому Коронадо распорядился построить новую казарму ближе к плантациям, наделил поселенцев новыми землями, сказал им получше обращаться с индейцами и заявил, что вернется через несколько недель, чтобы проверить, как исполняются его указания.

* * *

Когда мы прибыли в Кульякан, я первым делом обратил внимание на то, что усы Мельхиора Диаса стали еще длиннее. Теперь их кончики достигали мочек ушей и удерживались на месте с помощью какой-то таинственной смазки. Он стоял посреди пыльной дороги вместе с двумя помощниками, направившими мушкеты в разные стороны. Загон для лошадей по левую руку был пуст. Индейское поселение по правую руку казалось заброшенным. Словно все индейцы, что были в Кульякане, и местные жители, и те,