Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

Сергей переглянулся с матерью и невольно подумал: «С чего это дядя расплылся так? Неужели еще не проспался со вчерашнего шампанского?»

– А за Аней я даю триста тысяч, сестрица, но барон их не берет, а оставляет у меня в деле.

– Это очень благородно с его стороны! – сказала Олимпиада Сергеевна.

– И благородно, и прямой расчет, сестрица. Ну, что он получит с этой суммы, если поместит их в бумаги? Пять процентов, то есть, другими словами, пятнадцать тысяч в год, между тем как эти триста тысяч, обращаясь у меня в деле, дадут ему минимум десять процентов, то есть тридцать тысяч. Кажется, есть разница, сестрица?

– И очень большая, Андрей Афанасьевич.

– Десять процентов на капитал я ему гарантирую, но уверен, что он получит гораздо больше; я удивляюсь на вас, сестрица, как вы, такая практичная и умная женщина, держите свои деньги в бумагах: никакого расчета нет; в дело их, сестрица, поместите, в дело-с!

– Куда уж мне, женщине, Андрей Афанасьевич, возиться с делами!

– И не нужно возиться, за вас другие будут работать, вы получайте только свои проценты и спите спокойно. Конечно, мне деньги не нужны, и я очень неохотно беру чужие капиталы, но для вас, сестрица, а всегда могу сделать исключение. Я давно хотел предложить вам эту комбинацию да все как-то забывал, а теперь вот, разговорившись кстати, советую вам воспользоваться моим предложением.

– Я, право, не знаю, Андрей Афанасьевич, – в замешательстве проговорила Олимпиада Сергеевна, – что вам и сказать.

– Дело у меня солидное, – горячо проговорил тот, – мои торговые книги вы можете видеть, когда вам угодно. Согласитесь сами, что получить вместо десяти двадцать тысяч – расчет и не для коммерческого человека. Вы согласны с этим?

– О, разумеется, но деньги не мои, они принадлежат Сереже; если он согласится вложить их к вам в дело, я ничего против иметь не буду.

Андрей Афанасьевич повернулся с улыбкой к Сергею и хлопнул его фамильярно по плечу.

XI

– А ты, Сережа, что думаешь о моем предложении? – спросил Андрей Афанасьевич студента.

– Я думаю, дядя, – ответил тот просто, – что деньги, когда они лежат в государственных бумагах, – всегда деньги.

– А деньги, вложенные в хорошее, солидное дело, разве не те же деньги?

– В большинстве случаев фикция.

– Вот как! – вспыхнул Андрей Афанасьевич. – Значит, мое дело, по твоему мнению, фикция?

– Я не говорю про твое дело, дядя, я говорю вообще…

– А я говорю тебе про свое дело…

– Я не коммерсант, дядя. Я судить о ваших коммерческих делах с купеческой точки зрения не могу, я ничуть не сомневаюсь в том, что твое именно дело идет блестяще, но поместить мой и мамы капитал в это дело не решусь никогда.

– Это почему же? – отодвинулся от стола вместе со стулом Андрей Афанасьевич, окидывая недружелюбным взглядом студента.

– Просто потому, что и я, и мама не падки на наживу, и тех десяти тысяч, которые мы получаем со своего капитала в виде процентов, для нас слишком достаточно… я уверен даже, что мы и этих денег прожить не можем, не правда ли, мамочка?

– Конечно, мой милый.

– Ты слышишь, дядя?

– Слышу и удивляюсь вашей глупости! – грубо заговорил Андрей Афанасьевич. – Вы похожи в этом случае на старух, которые держат сотни тысяч в сериях и воображают, что выгоднее и лучше этих серий ничего на свете нет, но что простительно старухам, то совсем не простительно образованным людям. Капитал не должен лежать мертвым; капитал должен работать и приносить пользу людям: во-первых, его хозяину, а во-вторых, тем, которые, пуская его в оборот, придумывают разные комбинации, дабы его увеличить… Это каждому дураку понятно, меня весьма удивляет ваш взгляд, в особенности взгляд Сергея как образованного человека; ребенок и тот скажет, что лучше получить двадцать тысяч, чем десять.

– Ребенок, дядя, может сказать это по глупости, – с едва заметной улыбкой ответил Сергей. – Дети, если ты наблюдал их, всегда преувеличивают: игрушку-слона, сделанного из папье-маше, они считают за настоящего слона, а корову, вырезанную из куска дерева, принимают за ту самую корову, которая им даст молочко, но взрослый, дядя, и в особенности такой взрослый, который предъявляет к жизни самые скромные требования, никогда не станет рисковать тем, что имеет…

– Сережа, я советую тебе быть осторожным в выборе выражений! – резко прервал его Андрей Афанасьевич.

– Дядя, ты обижаешься? – удивленно поднял голову студент.

– Напрасно, Андрей Афанасьевич, – подхватила Олимпиада Сергеевна. – Сережа ничего не сказал для вас оскорбительного.

– Мое дело – не рискованное дело, – замахал руками Андрей Афанасьевич, – оно существует чуть не сто лет, и тот, кто позволяет себе отзываться так о моем деле, – подлец и дурак, не имеющий никакого понятия о делах.

– Дядя, ты напрасно горячишься, – поднялся со стула Сергей, – никто мне не говорил о том, чтобы у тебя дела были… так плохи, что ли, чтоб я не мог поверить тебе какие-то двести тысяч рублей. Я высказываю только свой взгляд вообще на коммерческое дело, не касаясь личностей… Всякое дело, какое бы оно ни было и в каких бы размерах ни выражалось, всегда подвергается риску.

– Но только не мое! Реноме нашего торгового дома составилось не в десять – пятнадцать лет.

– И я не сомневаюсь в этом; скажу больше, я уверен, что лучше и прочнее твоего дела очень трудно найти в Москве.

– И тем не менее, однако же, ты не хочешь поместить в такое дело свои деньги?

– Я уже сказал почему, дядя…

Андрей Афанасьевич закусил нижнюю губу и поднялся.

– Ваше дело. Я желал вам добра, но ежели вы его не понимаете, значит, и разговаривать об этом нечего.

Ни Сергей, ни Олимпиада Сергеевна ничего не ответили Андрею Афанасьевичу, и тот, поболтавши минут пять, холодно распростился с ними.

– Когда же свадьба Ани, дядя? – спросил Сергей, провожая дядю до калитки сада.

– Не знаю. Это будет зависеть от… от барона! – ответил тот и, вскочив в коляску, крикнул сердито кучеру: – Пошел домой, болван!

– Мама, а дела у