Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

свое время примем меры, хотя я и не думаю, чтоб с его стороны было особенное к ней расположение; человек он ученый, занимается своими книжками и дальше их переплетов ничего не видит.

– Смотри, Афоня, не ошибись. Помни нашу русскую пословицу: «В тихом омуте черти водятся».

– Бывает и так, папаша, но в данном случае я не предполагаю этого, он не в курсе амурных дел.

– Я не знаю ничего, – перебил сына Аршинов, – и знать не хочу, я вам передал все, что должен был сказать, а уж об остальном позаботьтесь сами; имейте всегда одно в виду, что не нонче – завтра, не через год, так через два – нас ожидает разорение; я работал весь век и старался улучшить дело; я не виноват, что не мог выбирать покупателя, а должен был брать того, который шел ко мне. Не я первый, не я последний, и осуждать меня за действия вы не можете, потому что всякий человек желает себе добра, а я его желал даже больше, чем следовало. Когда у меня дела шли хорошо, я не беспокоил вас работой и заботой, а предоставил вам полную волю и свободу, но когда дела пошатнулись, и я не вижу надлежащего исхода, я говорю вам просто и спокойно: «Господа! Вы ничего не делали, занимались своими лошадьми и театрами, и я не говорил вам ни слова. Я работал за вас; худо ли, хорошо ли, но работал, как вол, засыпая зачастую с кассой, в которой не было десяти рублей, и просыпаясь со срочным векселем на крупную сумму. Теперь дела изменились, и я призываю вас на помощь!»

– Папаша, это наш долг, – горячо проговорил Афоня.

– Ты не мог в этом даже и сомневаться, – подтвердил Андрюша.

– Если бы я сомневался в вас, я бы не сказал вам ни слова. Не забудьте одного: Тюфякова должна быть наша.

– И она будет наша, – поднялся со стула Афоня, – ты настроишь Суматохина, а мы…

– Расстроим нежные сердца! – со смехом подхватил Андрей.

– Надо действовать быстро и энергично, господа.

– А разве уж так плохо, папаша?

– Я вам сказал. Чем скорее избавимся мы от этого постоянного страха, тем лучше.

– Конечно. А как ты кончил с бароном насчет приданого за Аней?

– Свинья ваш барон, – с неудовольствием проговорил Андрей Афанасьевич, – он в деле оставляет только сто тысяч, а двести желает получить… И кой черт просил вас говорить ему, что я даю за Аней триста тысяч?

– Но ты сам сколько раз говорил нам.

– Где?

– Ну, дома, конечно.

– Это большая разница. Но говорить жениху совсем уж глупо… Да я уверен, что, не знай барон, что я даю за дочерью такое приданое, он и не подумал бы за нее свататься.

– Ты ошибаешься, папочка! – воскликнул Андрюша. – Барон влюблен в Аню, как кошка.

– Это ты по-театральному судишь.

– Совсем нет. Он чуть не каждый день мне это твердит.

– Лучше бы он мне это твердил, а не тебе.

– Ты сам виноват, папаша, – сказал Афоня, – предупреди нас о том, что наши дела не блестящие, и мы никогда бы не подумали горячить воображение барона. Напротив, мы, зная, что барон тебе нравится и как человек…

– И как декорация, – вставил Андрей.

– Старались всеми мерами поймать его. Но дело еще не испорчено вконец: ты можешь взять свое слово назад.

– Когда уже пол-Москвы знает, что он жених Ани? Я – Аршинов, не забывайте этого.

– Прекрасно, папаша, но в таком случае зачем ты сказал, что за ней триста тысяч? Мало ли что могут говорить дети? Ты за наши слова отвечать не можешь.

– А мое самолюбие вы ни во что ставите? Я скажу барону, что он ошибся, и что мои дети ошиблись, и весь свет ошибся, и что за Аней не триста, а только то, что я могу дать? Да он завтра же всем и каждому станет рассказывать, что за моею дочерью ничего нет, что мы или скряги, или нищие. Этого никогда не будет!

– Хорошо. Если уж так случилось, делать нечего, но зачем ты предложил ему деньги?

– Должен был. С дворянами надо говорить совсем не тем языком, каким мы говорим с купцами. Благородного человека надо благородством убить, и только тогда он станет считать тебя за равного себе. Понимаете вы меня?

– Конечно, папаша.

– Трудно, разумеется, а ничего не поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов.

– Когда свадьба Ани?

– Через месяц.

Наступило молчание. Первый прервал его Андрюша:

– Больше ничего, папочка, не имеете нам сообщить?

– Ничего. Не забывайте только, что, во-первых, надо действовать как можно энергичнее, а во-вторых, все, что я говорил вам, должно умереть здесь же.

– О, конечно!

– Что мы говорили – не должны знать ни сестры, ни мать и в особенности дедушка.

– Никто не будет знать, папаша, – проговорил Афоня и вышел с Андреем из кабинета отца.

Андрей Афанасьевич, оставшись один, долго сидел, облокотись на стол и обдумывая положение своих коммерческих дел.

Он часто вздрагивал всем телом и с испугом озирался во все стороны.

Со страхом заглядывая в будущее, которое рисовалось ему в самой мрачной окраске, он видел одну только Тюфякову, которая могла спасти и его дело, и его честь.

– Молодая вдова, без мужа скучно, неужели она откажет Аршинову? Не может этого быть, надо завтра утром послать ей букет с Суматохиным, этот уломает: и говорить с убеждением может, и влияние, говорят, на нее имеет… Посмотрим, а если откажет? Ах, этот Сережка! Будь он проклят, выродок, и зачем он приехал ко мне? А кто ж это знал, будь он проклят!

Андрей Афанасьевич вскочил и быстрыми шагами направился в сад, где, как колокольчик, звенел голосок его счастливой дочери и раздавались взрывы хохота не менее счастливого барона фон Штрезе.

* * *

На террасе небольшой, но очень уютной дачки, выходившей своим передним фасадом на один из проездов Петровского парка, за небольшим столиком, придвинутым к самым перилам террасы, сидела Елена Аристарховна Тюфякова. В белоснежном платье, отделанном лентами нежно-бирюзового цвета и массой незабудок, рассыпанных по ее головке, она походила на очаровательную нимфу, которую насмешливая судьба похитила из ее родного леса, полного