Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– А я вам посватаю!.. Желаете?

Тюфякова откинулась на спинку стула и захохотала.

XIII

– Давно ли вы, добрейший Федор Федорович, взяли на себя роль свахи? – спросила Тюфякова Суматохина.

– Свата, божественная, а не свахи-с, – ответил тот с усмешкой. – А разве плоха роль?

– Я не говорю этого, мне только смешно вас видеть в этой роли.

– Смейтесь, божество мое, смейтесь, а без меня все-таки не обойдетесь.

– Вы думаете?

– Уверен-с. Посредник во всех делах, наипаче же того в матримониальных, необходим. Возьмем для примера вас. Вы скучаете в одиночестве и, надеюсь, не прочь бы поскучать и вдвоем?

– Допустим.

– Прекрасно-с. А для того, чтобы скучать вдвоем, нужно выбрать человека, с которым не было бы… скучно. Согласны?

– Совершенно.

– Вот тут-то посредник и необходим. Дело посредника – найти человека, с которым можно было бы весело проскучать всю жизнь, и затем предложить его в мужья скучающей особе. И с этим, Цирцея моего сердца, согласны?

– Не совсем. Вы разве не допускаете таких скучающих особ, которые… без посредника находят, что им нужно?

– Допускаю. Значит, вы уж наметили человека, который должен проскучать всю жизнь у ваших прелестных ножек?

– Представьте, да. Как видите, милейший Федор Федорович, я могу только благодарить вас за предложение своих услуг, но воспользоваться ими не могу.

– Напротив, должны… Он… этот намеченный вами скучный человек, знает о вашем выборе?

– О, нет…

– Ну, вот видите! Кто же ему скажет об этом, как не ваш покорнейший слуга?

– Зачем же непременно вы? Я могу сказать ему и сама.

Суматохин отъехал со стулом от стола и с удивлением посмотрел на вдовушку.

– Вы? Сами?

– Отчего бы и нет? – серьезно заговорила Елена Аристарховна. – Почему непременно мужчина первый должен сказать женщине: «Я люблю тебя», а не женщина мужчине? Почему непременно женщина должна скрывать свои чувства и ждать… иногда долгие и лучшие годы, пока наконец избранник ее сердца решится сделать ей признание?

– Это, знаете ли, вообще не принято, – пробормотал толстяк.

– Ах да, не принято?

– И затем, божественная, мне кажется, что чувство стыдливости не должно допускать женщину до такой откровенности.

– Перестаньте, Федор Федорович, и не говорите того, что болтают все, не дав себе труда вникнуть хорошенько в смысл своей болтовни. Женская стыдливость! Женщина едет на бал в декольтированном платье, и женская стыдливость не страдает. Женщина в обществе выслушивает спокойно пошлости, а иногда и просто сальности не в меру остроумных мужчин – и женская стыдливость не вызывает у ней ни краски негодования, ни краски стыда! Женская стыдливость позволяет женщине делать все, не позволяет только одного: свободно высказать свои чувства любимому человеку! У меня нет такой призрачной стыдливости, и, если я полюблю человека, я скажу ему об этом первая…

– Все это так, но…

– Никаких «но». Независимый человек должен и чувствовать, и говорить свободно все, что ему подсказывает сердце. Любишь – бери, не любишь – прощай! А ждать целые годы, изнывать в тоске и мечтах и, в конце концов, дождаться, пожалуй, того, что любимый тобою человек женится на другой – это не в моем характере.

– Вот вы какая! – произнес смущенно Суматохин.

– Такою уж уродилась! – засмеялась Тюфякова. – Позвольте ваш стакан!

– Мерси, божество мое! Так у вас уже намечен некоторый человек?

Тюфякова кивнула головой и налила гостю вина.

– Жаль, весьма жаль! А я было хотел вам сватать прекраснейшего человека.

– Кого же именно, Федор Федорович? Я его знаю?

– Отлично знаете.

– Да?

– Чудный человек. И умен, и красив, и… к вам очень неравнодушен…

– Вот как? – засмеялась та. – И давно?

– М-м… давно ли, не знаю, знаю только, что с аршиновского бала он просто стал вами бредить.

Тюфякова побледнела и нагнулась над стаканом.

– Кто он? – спросила она прерывающимся голосом. – Говорите… даю вам слово, это останется между нами.

– Да ведь вы уже наметили, божественная.

– Все равно, говорите… вы знаете, что женщины очень любопытны… его фамилия?

– Аршинов, Елена Аристарховна.

– Аршинов! – проговорила она, схватив руку Суматохина. – Сергей Иванович!

– Это вы про студиоза? Не-е-т… Я говорю про Афанасия Андреевича.

– Ах, про Афанасия, – протянула вдовушка разочарованно и отняла руку.

– Совершенно справедливо-с… Не он?

– Я погожу выходить замуж, – ответила Тюфякова, – поскучаем лучше в одиночку, Федор Федорович, и… поговорим о другом.

Суматохин понял все и, переменив разговор, проболтал с нею до поздней ночи.

– Сорвалось у Аршиновых, сорвалось-с! – бормотал он, едучи домой, – немножко опоздали… заноза сердечная, по-видимому, у ней весьма недавно завелась… Жаль мне Афоню, а ничего не поделаешь. Сама большая – сама маленькая… ни приказать ей, ни внушить, ни прикрикнуть некому – вольный казак, но кто бы мог быть этой занозой? Неужели студиоз? Чем шут не шутит! Целый вечер с ним танцевала, а паренек он быстрый и на разговорах не одну собаку съел. Гм… в большом у меня подозрении сей шустрый студиоз, и мундирчик, и мордочка, и ловкость, и хорошие словечки – долго ли растаять бабенке? Ох, бабочки, бабочки, сам сатана вас не поймет, сударушки!

И Суматохин вздохнул глубоко, как будто «бабочки» обидели его самого не на живот, а на смерть.

* * *

На другой день после неудачного визита к Тюфяковой Суматохин заехал в город к Андрею Афанасьевичу и сообщил ему печальные результаты попытки сватовства.

Аршинов после посещения Суматохиным тотчас позвал сыновей и, не считая себя побежденным, дал им инструкцию для дальнейших действий.

В четыре часа Андрей Афанасьевич поехал домой, а Афоня покатил к Олимпиаде Сергеевне на дачу.

Сергей очень удивился, когда ему сказали, что к ним приехал Афоня.

«Третьего дня отец, а теперь сын, – подумал он, – видно, им очень нужны наши деньги. Напрасно только они беспокоятся: денег им я не дам!»

– Сережа, где ты? – кричал в это время Афоня на террасе. – Вылезай из своей берлоги!

Сергей вышел и поздоровался с Афоней. Афоня был весел и рассказывал Олимпиаде Сергеевне какой-то инцидент, имевший место на скачках.

От наблюдательного взгляда Сергея, впрочем, не ускользнуло, что веселость Афони звучала фальшью, а в глазах светилась тревога.

– Ну,