Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

далеко. Не мешает перехватить чего-нибудь… Сережа! Тебе что налить? Мадеры? Хересу? Водки? Господа! Да будет вам спорить, пейте за мое здоровье… Сережа!

– Мерси, налей чего-нибудь.

– Значит, хересу. Мурка!

Мурка бросила чайник, подошла к столу, налила себе стакан лафита и потянулась чокаться к Сергею.

– Серж, благодари за внимание! К тебе первому тянется чокаться! – хохотал Афоня, держа в одной руке рюмку мадеры, а другой обнимая стан венгерки. – Да ты чувствуешь ли, друг, что она говорит? Она уверяет, что красивее тебя не встречала на свете человека! Разрешаю поцеловать ей ручку и выпить за ее здоровье!.. Господа, прошу!

Все выпили и потыкали вилками в закуску.

Сергей чокнулся с Муркой, но ручку ее не поцеловал. Мурка обдала его одним из тех взглядов, которые брали в полон посетителей загородных ресторанов, и опрокинула стакан в свой очаровательный ротик.

На секунду блеснули ослепительной белизны зубы, розовое нёбо, и пустой стакан, полетев на пол, разлетелся на мелкие части.

– Ур-ра-а! – крикнул блондин, топча ногами осколки стекла.

Мурка повисла на шее Афони и поцеловала его в лоб.

Афоня обвел торжествующим взглядом молодых людей и чуть не заплакал.

– Какая женщина! Какая женщина! – зашептал он, подсаживаясь к Сергею. – И как меня любит… Конечно, ты не в курсе этого, но все-таки можешь видеть, что и среди этих бабеночек попадаются весьма и очень порядочные женщины.

– Кто же спорит, Афоня?

– Не споришь, а все-таки ты был предубежден против Мурки.

– Против нее лично – нет, вообще против женщин ее профессии – да.

– Но она очень порядочная женщина, Сережа.

– Согласен.

– Хочешь, она сейчас споет что-нибудь для тебя?

– Пожалуйста, не надо… Забудь о моем существовании и займись гостями, я терпеть не могу, когда за мной ухаживают, как за женщиной.

– Но мне хочется показать тебе, какой у Мурки талант.

– С талантом ее я уже познакомился. Пожалуйста, Афоня, если хочешь мне доставить удовольствие, забудь, что я тут.

– Дикарь, дикарь! Тебе не в цивилизованном государстве жить, а на Папуасских островах.

– Таких и островов, Афоня, нет.

– Все равно. Если островов нет, зато папуасы есть. Господа, encore! За здоровье милой хозяйки этого поэтического приюта!

– С наслаждением! – отозвался блондин, придвигаясь к столу.

– «Привет тебе, приют священный!» – запел, фальшивя, Афоня и, позабыв вторую фразу, помямлил, плюнул и подвел свою Мурку наливать рюмки.

– Я больше пить не могу, – заявил Сергей.

– Из таких ручек, мой друг? – удивился Афоня. – Да это преступление. За здоровье хозяйки должны пить все. Конечно, ты не в курсе этого дела, ты дикарь, но…

– Но пьют и дикари, – подхватил Набегов.

– Ха-ха-ха! Совершенно верно! – хлопнул Афоня по плечу Набегова, отчего тот невольно поморщился. – Ты слышал, Сережа, приговор? Мурка, налей ему хересу, и я погляжу, как он не станет пить за твое здоровье.

Trink Tokayer

Es gibt Fayer!..

Мурка налила рюмки и жестом опереточной певицы пригласила гостей выпить.

– Я очень жалею, что вы не говорите по-немецки! – обдала она снова своим кошачьим взглядом студента, чокаясь с ним.

– Она говорит, Сережа… – начал Афоня.

– Я понимаю, что она говорит. Скажи ей, что я очень сожалею, в свою очередь, что она не говорит по-русски.

– Ага! Господа, он жалеет! – расплываясь в блаженную улыбку, перескакивал Афоня от Мурки к блондину и от блондина к Набегову. – Он жалеет! Пуританин жалеет! Пуританин растаял. О, Мурка – удивительная женщина! Мрамор и тот растает перед ней, как лед. Набегов, хорошая рифма?

– Лед и тот? Отвратительная.

– Ну, на тебя никогда не угодишь. Ты ужасный критикан. Господа, за здоровье милой хозяйки… Ур-ра-а!

– Ур-ра! – крикнул блондин и, поперхнувшись, закашлялся.

Сергей с Набеговым переглянулись и молча выпили свои рюмки.

– Мурка, спой! Убей ты моего кузена своим ангельским голоском. Господа, не сделать ли нам крюшон?

– Дело, – сказал блондин. – Давай сюда чашу, а я уж сварю кашу!

– Набегов, а его рифмы разве плохи?

– Во всяком случае, лучше твоих, – отозвался тот.

– Чаша и каша! Лед и тот! По моему мнению, мой друг, ты просто на меня нападаешь. Мурка, иди и спой, пока мы составим крюшон.

Мурка покорно отправилась в дачу, и снова запел рояль, и снова сочный контральто доложил составителям крюшона о том, что «пить токайское вино» нужно уже потому только, что «веселит сердце оно».

Афоня подтягивал, подплясывал и подмигивал Сергею в патетических, по его мнению, местах.

Сергею становилось скучно. Пение Мурки раздражало его, а сама она вызывала воспоминания о другой женщине, которая была так близко от него.

Он с негодованием посмотрел на кривляния Афони, которые так не шли к его облысевшей фигуре, и пересел к блондину, составлявшему крюшон и спорившему о чем-то с литератором.

– Наслаждение впроголодь! Это любопытно! – говорил блондин, мешая в серебряной чаше какое-то мутное пойло темно-красного цвета. – Голодать и наслаждаться! Чем-с? Идите-ка, милый, лучше к моему папаше в конторщики. И жалованье вам дадим хорошее, и гордиться вами будем.

– Цифры, цифры и цифры, и сегодня цифры, и завтра цифры, с ума сойти можно! – хлопнул рукой по столу Набегов.

– А жить впроголодь лучше? Ну, что вы своей литературой возьмете? Гроши, а сколько вы затратите, чтобы получить эти гроши, и ума, и нервов, и времени?

– А наслаждение своей работой вы ни во что не ставите?

– Какое? Какое-с? Хорошо наслаждение! Сидит человек, трудится над листом, мучается и затем за все эти муки и терзания получает два с полтиной.

– Кто же это вам сказал, что два с полтиной я получу?

– Относительно говорю! – выкрикнул блондин, разрезая апельсин на несколько частей и бросая их в чашу.

– У вас, милейший, голова не с того конца затесана! – проговорил Набегов, закуривая папироску. – И не гроши я получу за свою работу, и наслаждение изведаю такое, какого вам и во сне не снилось.

– Фямиамом славы упьетесь? Прочтут вас сегодня, а завтра забудут.

– А хоть бы и так! Но сегодня, когда вы читаете меня, вы должны помнить, что это я написал?

– И вы этим… довольны! – остановился тот, поднимая кверху ложку.