Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Господа, перестаньте спорить! – выскочил на террасу Афоня. – Мурка поет, а вы… – укоризненно закачал он головой. – И как поет… души-то, души-то сколько!

– И стоит эта душа не особенно дорого, – проговорил Набегов, маршируя по террасе и насвистывая шансонетку, которую пела венгерка.

У калитки дачи остановилась пролетка, и минуту спустя на террасу вошел Андрюша в сопровождении худощавого блондина с закрученными усиками и голубыми, слегка прищуренными глазами.

– Серж! Mon ami! – бросился Андрюша к студенту. – Ты здесь?

– Как видишь, – отозвался тот, идя к нему навстречу.

– Удивлен, изумлен и поражен, как говорится в каком-то водевиле! Браво! Браво! Не ожидал, честное слово, не ожидал тебя здесь встретить… Обними меня, Серж! Ах, как это хорошо! И тебя maman отпустила? Браво, браво! – не дождавшись ответа, захлопал он в ладоши. – Это я понимаю… надо же и отдохнуть от всех этих твоих… ну, как их там… бактерий и микробов… ах, кстати, Серж… Здравствуй, Кулебякин, – метнулся он в сторону. – Очень рад вас видеть, Набегов… Злодей, не приехал вчера на спектакль… а как я играл… сегодня в двух газетах есть отзыв…

– Обругали, конечно? – равнодушно спросил Набегов.

– Меня? Напротив, ужасно расхвалили.

– Совсем напрасно.

– Ну, да это с вашей точки зрения, а с точки зрения рецензентов…

– Вы их поили шампанским?

– Ну, конечно… ах да! – спохватился он. – Вы думаете, что их отзыв подогрет моим шампанским!

– Андрей Андреич, познакомь же меня, наконец, – дернул Андрюшу за рукав блондин, стоявший за его спиной и игравший тросточкой.

– Пардон, совсем забыл! Господа, позвольте представить вам моего друга. Аркадий Платонович Благодаров, мой кузен Серж, господин Набегов и Кулебякин.

Благодаров пожал протянутые руки молодых людей и, севши за стол, с любопытством посмотрел на студента.

На террасу вышла Мурка с Афоней, и вновь прибывшие кинулись прикладываться к ее ручке.

– Прелесть! Восторг! Вы цветете, как альпийская роза! – крикнул по-немецки Андрюша венгерке и подлетел к Сергею. – Кстати, Серж. По твоей специальности. Говорят, есть микробы любви, правда ли это?

– Микробы любви? Где ж они находятся? – засмеялся студент.

– Где? Ну, разумеется, в сердце.

– Не слыхал.

– Мне Балалайкин сказал. Их недавно, очень даже недавно открыли. Это ужасная вещь, господа, живет человек спокойно, потом проглотит любовную бациллу и влюбится. Это ужасно!

– Что ж тут ужасного? – справился Кулебякин. – Во-первых, это враки.

– Ну, что ты смыслишь в микробах, микробы – не «уток», разумеется, ужасно: хорошо, если влюбишься в красивую женщину, – скосил он глаза на венгерку, – а если в какого-нибудь урода и не хочешь ее любить, а должен любить.

– Ну, ты от заразы застрахован, – заметил ему Сергей.

– Ты думаешь? Ах, ты смеешься! – отскочил от студента Андрюша и подлетел к Набегову. – Нет, вы не можете представить, в каком я был вчера ударе, театр дрожал от рукоплесканий, я боялся просто, что от треска провалится крыша, вы не верите? Благодаров вам подтвердит.

– О, да, – мягко заметил блондин, – его принимали очень хорошо… положим, театрик невелик.

– А вы живете в Богородском?

– Да. Но все-таки публика и встретила, и проводила его единодушными аплодисментами.

– Не правда ли, Аркадий? – схватил за руку блондина сияющий Андрюша. – Были моменты, Серж, когда я чуть было не расплакался от… от…

– От такой неожиданности, – подсказал студент.

– Ну да, то есть не от неожиданности, потому что я знал очень хорошо, что могу увлечь публику своею игрой, а просто от… от волнения.

– Господа, один момент внимания! – поднял руку Афоня.

– Сию минуту, Афоня, – подскочил Андрюша к брату. – Я хочу только доказать Сержу, что он ошибается…

– Молчи, – шепнул ему Афоня. – Ты со своею страстью к театру все забыл…

– Pardon! Pardon! – стушевался тот, отлетая к венгерке, снова засевшей за чайный столик.

– Господа! – возвысил голос Афоня, – двадцать пять лет тому назад…

– Постой, – прервал его Кулебякин. – Дай вспомнить, что было двадцать пять лет тому назад!.. Нет, ничего не помню, можешь продолжать…

– А я помню, – проговорил с грустью Набегов, – двадцать пять лет тому назад меня везли из далекой провинции в Москву… оторвали от родной семьи, от родных полей и лесов, от всего, что так дорого каждому ребенку, и увезли в школу… Продолжайте, Афанасий Андреевич!

– Двадцать пять лет тому назад, господа, появился на свет новый гражданин, – продолжал Афоня.

– Знаю, знаю! – подлетел к нему Андрюша. – Родился ты, Афоня! Друзья мои… pardon, Афоня… выпьем за здравие новорожденного.

– Можно, – философски ответил Набегов. – Кстати, и крюшон готов… Надеюсь, что коммерсант новейшей формации, милейший Михаил Михайлович Кулебякин, возьмет на себя труд налить заздравные чаши…

– Готово, утешитель мастеровщины! – ответил Кулебякин, наливая торопливо фужеры. – Господа, берите бокалы и пойте здравицу…

– Здравицу! Здравицу! – подхватил Андрюша, отчаянно жестикулируя руками и головой. – Берите стаканы и…

Слава нашему другу Афоне,

Свет Андреевичу

Сла-ава!..

– Друзья, подхватывайте! же ву при!

– Сла-а-а-ва! – подхватили друзья и, чокаясь с новорожденным, отхлебывали напиток из фужеров и подпевали Андрюше, который диким фальцетом желал брату «никогда не стариться»…

В садике засверкали китайские фонари, и компания холостежи перешла с террасы на чистый воздух, куда прислуга перенесла и стол, и напитки… Кулебякин уже раскис от крюшона. Он подсел к громко хохотавшей Мурке и, колотя себя по груди кулаком, молол ей всякий вздор, какой только может взбрести на ум человеку, у которого шумит в голове, и напевал в антрактах известные строфы из кафешантанного романса.

Страстно жду я

Поцелуя…

Поцелуй меня!

Мурка хлопала его по рукам своими пальчиками и хохотала, посматривая на Сергея.

Афоня и Андрюша спорили с Благодаровым о какой-то лошади, взявшей приз на скачках, а Сергей, у которого от выпитого вина заалели щеки, упорно всматривался в Набегова, смотревшего с иронической улыбкой на споривших молодых людей

– Скажите, пожалуйста, – нагнулся к нему Сергей, – вы не