Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

позади матери. Взглянул, словно хотел, чтобы отец защитил его, но тот удрученно развел руками и кивнул на мать, словно хотел сказать, что против мамки не попрешь – главнокомандующая в семье.

Шурка притих. Он испугался, что мать заберет его. Взглянул на деда, который стоял, нахмурившись. И еще крепче стал прижиматься к собаке, а сам всё шептал и шептал, и собака словно понимала его и пыталась успокоить, норовя лизнуть широким языком.

Дед Павел стоял на крыльце. Курил едучий до слез самосад. Порывы ветра завивали дым колечками и развешивали его на широкой неухоженной бороде старика. Дед долго слушал ворчание снохи, которая на дух не переносила деревню, смотрел на её недовольное лицо, на сына, который стоял словно ничего не замечая.

Взглянул на внука, который вцепился в собаку, словно опасался, что его сейчас оторвут от нее, усадят в машину и увезут в этот ненавистный город или заберут с собой на море. Дед Павел поплевал на заскорузлую ладонь и затушил окурок и сунул в жестяную коробочку.

– Ну-ка, цыц, гости дорогие! – забасил он, пряча коробочку в карман. – У себя дома станете командовать, а здесь я был и останусь командиром. И мое слово – это закон для всех, а для вас – тем более. Вы можете уезжать на все четыре стороны, хоть на курорты, хоть в санатории или на моря и океяны, хоть к черту на кулички, а может, еще куда-нибудь подальше – не удерживаю, но Шурку вам не отдам. И так видим его раз в год по обещанию. Он останется с нами. Перед школой заберете и не раньше. Как сказал, так и будет. А сейчас проходите в избу. Мать на стол собрала. Всё простынет. Проходите…

Старик махнул рукой, приглашая в дом, и стал подниматься по ступеням.

– Извини, отец, свободного времени нет. Мы не будем проходить, – снова развел руки сын и кивнул. – Нам еще до города нужно добраться. Пока доедем, ночь настанет. А утром надо за билетами сходить. Путевку взяли в санаторий. Хотели втроем поехать, а этот уперся, как баран, – он кивнул на сына, на Шурку. – Наотрез отказался с нами ехать. Пришлось в эту дыру его везти.

И он мотнул головой, показывая на Васильевку, от которой осталось-то всего ничего дворов. А потом, достав ключи от машины, принялся вертеть на пальце, и поглядывал на жену, словно её поторапливал.

– Да ты в родной дом зайди! – затряс рукой старик. – В прошлом году приехал, даже пяти минут не посидели. Обратно умчались. И так каждый раз, когда появляетесь. Это же твой дом, а ты даже на пороге не постоял. Пройди, с матерью родной поговори, я уж промолчу про себя. Чаю попейте. Вот уж мамка радоваться будет! А вчера сосед гостинец принес. Свежий мед. Как чуял, что гости появятся. Зайдите…

И опять махнул рукой, приглашая в дом.

– Извини, батя, – повторил сын. – Мы уезжаем. Дел невпроворот, а нам еще ехать за тридевять земель.

Он кивнул жене, и она поспешила к машине, не попрощавшись с сыном и стариками, лишь нахмурилась и погрозила пальцем, взглянув на Шурку. Они поднялись по тропке к машине, уселись в нее и, развернувшись, попылили по деревенской дороге, объезжая многочисленные ухабы.

– Вот тебе и родной сыночек. Правду сказал, если бы не Шурка, он давно бы позабыл дорогу домой. Н-да, видать, мало добра в его душу вложили. Прозевали сына, не вложили главное в него, а он понахватал незнамо что на стороне, а мы теперь пожинаем, – пробормотал под нос дед Павел, вздохнул, подхватил сумку с вещами и, подталкивая Шурку, они стали подниматься по ступеням. – Айда домой, внучок!

Он сказал, чуть приостановился, прислушиваясь к шуму удаляющейся машины, и опять вздохнул.

Шурка скинул обувь на веранде. Открыл дверь и зашел в дом. Бабушка хлопотала возле стола, расставляя многочисленные чашки и блюдца.

Следом зашел старик. Поставил сумку возле порога. Заглянул в рукомойник, который висел тут же, рядышком с дверью. Зачерпнул ковшиком воду из ведра и добавил, громыхнув крышкой рукомойника. Сдернул застиранное старенькое полотенце и подтолкнул Шурку к рукомойнику.

– Умойся с дороги, – он сунул обмылок внуку и насупил густые брови. – Поужинаем, дождемся вечерних сумерек и отправимся на наше место. Чать, соскучился за год, а, Шурка?

Сказал, с хитринкой взглянул на Шурку и потрепал его за плечо.

– А где наши гости? – с недоумением сказала баба Таня и взглядом указала на внука и посмотрела на входную дверь. – Куда они делись? Я ж на стол приготовила. Времечко-то вечерять…

Сказала и принялась вытирать руки о передник.

– Куда-куда… – буркнул дед Павел и подтолкнул Шурку к столу. – Некогда нашему оболтусу рассиживаться с нами. Он слишком занят, что даже в родной дом не заглянул, с отцом-матерью не поговорил, за одним столом с нами не посидел. Для него чужой стала наша жизнь, да и мы тоже – чужаки. Эх, да что тут говорить-то!

Дед Павел закряхтел, хотел было ругнуться, но при внуке не стал. Лишь махнул рукой, подтолкнул Шурку к столу и сам уселся, посматривая в окно.

Шурка сидел за столом, торопливо уминал незамысловатую еду: картошку в мундирах, яйца вкрутую, несколько помидорин на столе, два пожелтевших больших огурца, шмат сала, сбоку которого прилепился клочок газеты, банка с молоком, тут же каша «Дружба», как называла бабушка кашу на молоке из пшена, риса и еще какой-то крупы. Шурка такую кашу любил, которую в городе родители не готовят, а здесь за обе щеки уминаешь, да еще нахваливаешь.

А потом еще чай с травами и всякими листочками, которые бабушка собирала, да с конфетками и печеньками или черствыми пряниками, которые не укусишь, зато они были самыми вкусными, как ему казалось. Он уминал все подряд, что было на столе, и прислушивался к ворчанию бабы Тани, которая беззлобно ругала деда, что он надымил своим самосадом в избе, хоть топор вешай.

– Сейчас же не зима. Можно и на улице подымить. Хорошие люди папироски и сигаретки покуривают, а ты как привык с малых лет, так до старости этот самосад смолишь. Никакого покоя от него нет. У людей в огородах грядки стоят – любо-дорого посмотреть – морковка, лук да чеснок растут, а у тебя, кроме этого самого самосада, ничего в огороде не вырастает. Прет во все стороны, как сорная крапива, и никакого сладу с ним нет. Скоро всю Васильевку заполонит. Ну-ка, марш во двор, там и смоли свое зелье, а в избе не смей!

И сгоряча шлепнула