Журавушки - Михаил Иванович Смирнов

Дед Павел поднялся. Что-то проворчал под нос. Искоса взглянул на Шурку, который смотрел на них во все глаза. Исподтишка подмигнул внуку. Закряхтел, выбираясь из-за стола, так, словно невзначай, мотнул головой Шурке, мол, хватит сидеть, айда на улицу, сунул в карман кисет с самосадом, надвинул кепку на глаза и вышел, притворив за собой дверь.

– Не ругайся с дедом, он же хороший, – проводив взглядом старика, Шурка шумно отхлебнул горячий душистый травяной чай и потянулся за конфеткой. – Ты ворчишь на дедушку, а сама-то без него шагу не ступишь. Обо всем с ним советуешься. Как он скажет, так и делаешь. Я же всё вижу, всё!

Сказал и хитро прищурился, поглядывая на бабу Таню.

– А как же не советоваться? – удивленно сказала баба Таня. – Мы прожили с дедом долгую жизнь. Всякой она была. Веселого мало было, а тяжелого на десятерых хватило бы, но нам на двоих досталось. Через многое прошли с дедом. И много пришлось повидать, как радости, так и горя людского. А беда, как известно, сближает. Вот и приросли друг к другу, поэтому не расстаемся. А что ворчу на деда, так внимания не обращай. Я ж не со зла делаю, а так, по привычке. Сама ворчу и тут же жалею его, но виду не показываю. Так и живем…

Она замолчала, вздохнула и, насупив реденькие брови, задумавшись, сдвинула занавеску и стала что-то рассматривать за окном.

– А как можно прирасти друг к другу, если ты со мной сидишь, а дед на крыльце курит? – удивленно переспросил Шурка. – Обманываешь, баб Тань!

И он, засмеявшись, махнул рукой.

– Ты, Шурка, мал еще, чтобы это понять, – сказала баба Таня и кивнула на речку, что виднелась позади огородов. – Душами приросли, вот чем. Нельзя в этой самой жизни жить без поддержки друг друга. Никак нельзя, Шурка…

Баба Таня сидела напротив внука. Вроде смотрела на него, но в то же время она глядела куда-то вдаль, за его спину, словно что-то видела там. Говорила неторопливо, перебирая натруженными пальцами краешек застиранного серого полотенчика, поглядывала на него блеклыми, выцветшими за долгую жизнь глазами и продолжала рассказывать про сломанные судьбы людей…

Шурка сидел, забыв про чай, и слушал неторопливый бабушкин рассказ. Смотрел на темное морщинистое лицо, на седую прядь волос, что выбилась из-под платка, а она даже не замечала, продолжая рассказывать про жизнь, и всё смотрела ему за спину, словно что-то видела там, а может, заглядывала в свое прошлое и думала о будущем.

И Шурка не выдержал. Оглянулся, но позади него была обшарпанная стенка. Он пожал плечами, недоумевая, что баба Таня там видит, и снова прислушивался к ее словам, которые она неторопливо, словно петельку за петелькой нанизывала на спицы, и всё старался разобраться в этих хитросплетенных рассуждениях о жизни, о судьбах людских. Он слушал бабу Таню и всё пытался понять, о чем она рассказывает, и пробовал смотреть на жизнь ее глазами. Шурка внимательно слушал бабу Таню и вздрогнул, когда донеслись тяжелые неторопливые шаги, гулкое покашливание, со скрипом распахнулась дверь, и через порог шагнул дед Павел: высоченный, здоровущий, как казалось Шурке, с большущей и вечно неухоженной бородой, в которой там и сям застряли крупинки самосада. Взгляд из-под густых насупленных бровей казался злым и настороженным, но Шурка знал, что дед с виду только злой, а в душе-то добрый, только виду не подает.

Дед стоял возле порога в пузырястых штанах, рубаха навыпуск расстегнута чуть ли не до пупа, виднелась густая поросль волос на груди, и вился черный шнурок с простым крестиком. Он стоял и хмуро поглядывал на них.

– Послушай, матушка, – так он назвал бабу Таню и кивнул на окно. – Вечер на дворе. Стадо по деревне гонят, а ты сидишь и лясы точишь. Иди, встречай нашу кормилицу. И ты, Шурка, поднимайся. Хватит штаны протирать. Вообще, сними-ка городские штаны, в которых приехал. А надень старенькие, другую рубашку возьми. И не вредничай. Мы с тобой не на парад собираемся, а на речку с ночевьем. Да, забыл… – Старик нахмурил и без того морщинистый высокий лоб, задумавшись, взглянул на внука и кивнул. – Кепку возьми и фуфайку прихвати. Возле речки замерзнешь. Вечереет. Прохладно на улице, а стемнеет, вообще замерзнешь. Что ни говори, а осень уже не за горами. И галоши надевай, а не свою городскую обувку. В таких тапках только по вашим тротуарам шлендрать, а не по деревенским тропкам носиться. Не ерепенься!

Он сдвинул густые брови и погрозил скрюченным узловатым пальцем.

– А куда это вы лыжи навострили на ночь глядя? – подвязывая платок, сказала баба Таня. – Не успел Шурка приехать, а ты его уже на свою речку потащил, да? Не даешь мальчишке поспать. В городе какой сон – машины гудят, мотоциклы тарахтят, люди всю ночь по улицам колобродят, никакого покоя от них, шум и суета, да и только, а у нас тишина. Спи – не хочу, а ты его сманиваешь на речку, а сам не думаешь, что малец может замерзнуть. И не дай боженька, если захворает. Отец с матерью живьем съедят и не поморщатся.

И она принялась ворчать, прыгая с пятого на десятое, вспоминая старое и заглядывая в будущее. А потом спохватилась, когда с улицы донеслось мычание коров, которые возвращались с пастбища. Кинулась к двери, но не удержалась, повернулась и погрозила пальцем, а потом выскочила на веранду, было слышно, как хлопнула дверь и донеслись торопливые шаги.

– Выспится, еще успеет, – вслед заворчал дед Павел. – Жизнь долга, а ему, у кого вся жизнь впереди, вообще можно не спать, пока ума-разума не наберется. Ну-ка, малец, поторапливайся! Всё, пошли…

И дед Павел направился на улицу.

Вслед за ним заторопился Шурка, поддергивая на ходу старенькие коротковатые штаны.

Дед Павел постоял на крыльце, оглядывая двор. Шурка притулился к нему. Собака, заметив их, залаяла громко и протяжно и стала рваться с цепи. Припадала к земле, царапала передними лапами траву-мураву, всем видом показывая, что и она хочет с ними к реке. И готова была разорвать, перегрызть эту ненавистную и тяжелую цепь, чтобы мчаться рядышком с ними, а потом всю ночь лежать возле ног, сонно помаргивая, смотреть на яркий огонь костра и вслушиваться в ночную тьму. Но крепкая цепь надежно держала собаку.

И она задыхалась и хрипела, продолжая рваться к ним, а потом Шарик притих, словно понял, что его не возьмут, и понуро забрался к собачью будку и улегся там, положил