Валенсийский режим - Борис Абрамов

Валенсийский режим

Пролог

Я прилетел в Валенсию измождённым. Морщинка между бровей. Зима внутри.

У трапа пахло солью и апельсинами. Кто-то шепнул: «Дыши».

Хулио встретил как в старые времена - объятие, хлопок по плечу, никаких вопросов «как дела». Мы были друзьями тех лет, когда уставали только после футбола. Не после жизни. Теперь нам за пятьдесят, учимся заново. Без ранца, зато с багажом смешных ошибок. Вообще то обидно, когда таким молодым пацанам, как мы, уже за 50.

Хулио - президент детской футбольной академии.

- Футбол - религия, - сказал он про свою академию.

Не улыбался. У него это получалось серьёзно и нежно.

Первым делом зашли в «Украинский дом». Серж вынес тарелку с шестью видами сала. За столом появилась та самая простая радость, которую иногда безуспешно ищешь в премьерах и правильных интервью. Серж говорил, что тут кормят звёзд. Я слушал как ребёнок.

Между горчицей и чёрным хлебом я впервые за долгое время не думал, что должен быть интересным.

Просто ел.

В обед Хулио шмыгнул у официанта бутылочку La Casera.

- Газировка?

Он кивнул. Плеснул в красное вино. Пузырьки вползли, бокал превратился в tinto de verano.

- Знаешь, откуда этот напиток? - спросил он. - В пятидесятых, когда было жарко и денег мало, люди разбавляли вино газировкой. Чтобы растянуть. Чтобы не пьянеть на солнце. Экономика стала традицией. А теперь это - вкус лета.

Я глотнул.

У каждого города свой переключатель режима. У Валенсии - газированный. Щёлк, и ты снова слышишь себя.

Даже сейчас, в хмуром Франкфурте, я лью газировку в красное и улыбаюсь в пустую кухню. Мысли пузырьками уносятся туда, где теплее.

Глава 1. Кто здесь режиссёр?

Hard Rock Café переливался электричеством. Рок-н-ролл встретил библиотекаря, договорились жить вместе.

- Это здание, кстати, - сказал Хулио, пока мы шли к входу, - раньше было театром. В девятнадцатом веке. «Театр Принсипаль» назывался. Сгорел в тридцать седьмом, во время войны. Потом долго стоял пустым. А лет двадцать назад его восстановили - но уже не для оперы, а для рока. Город умеет перестраивать прошлое под настоящее.

На сцену вышел Диего. Улыбался так, будто всё под контролем. Хотя именно он устраивает хаос по расписанию.

- Наша команда будет из случайных знакомых, - сказал Хулио.

Подтолкнул меня к столу, где сидела она.

Катя.

Имя звучало просто. Как «Привет!». Но в ней было то, что посложнее любого приветствия: она сидела так, будто знает ответ. Хотя вопрос ещё не задан.

Игра завертелась.

Вопросы шли волнами: мелкие, повыше, потом неожиданно накрывает. Кто-то ляпнул «Галапагосы в Средиземном море» - нам добавили пол-балла за смелость. Мы шли вслед за подсказками, сворачивали не туда, внезапно находили правильное.

Результаты: вторые из почти сорока.

Нас премировали шампанским. В автобусе домой гоготали как студенты, укравшие у взрослой жизни её серьёзность.

- А завтра ты уезжаешь?

Катя выдыхала на стекло рисунок. Маленькое солнце.

- Послезавтра.

- Тогда сегодня к морю. Надо запомнить его заранее.

Я кивнул.

Внутри жил муравейник беспокойств: возраст, работа, обещания самому себе. Просроченные или вообще не обещанные. Но к морю я пошёл. Иногда надо соглашаться не умом, а кожей.

Глава 2. Луна размером с разговор

Ночью море на пляже было тёмным и честным.

Луна - нелепо огромной. Художник явно переборщил с масштабом, поленился исправлять.

Ветер напоминал: из одежды важнее всего смелость.

Мы зашли в воду. Всё смешалось - солёный вкус, смеющийся шёпот. Два ребёнка на спор пробуют небо.

Резвились нагишом. Без подмигивающих оговорок, без рубашек, с которыми прячут нерешительность. Вода смывала остатки чужих ожиданий. Мне не надо было казаться «интересным специалистом по жизни».

Было тепло. Было настоящее.

Я ловил Катино плечо, оно выскальзывало, возвращалось. Как ответ, который не надо выдавливать. Мы ныряли, всплывали. Луна ходила туда-сюда по гладкой спине воды, играла с нами в догонялки.

Если эротика похожа на музыку, то сегодня она звучала на чистой гитаре. Где-то на границе волн и кожи.

Наши поцелуи были не жаркими. Уверенными.

«Давай договоримся, что мы живые».

Никто не спешил доводить. Наоборот - растягивали такт.

Катя положила ладонь мне на грудь:

- Тук-тук. Кажется, он проснулся.

- Ты просто выключила будильник.

На обратной дороге молчали.

Иногда самый длинный разговор - тот, в котором не ищешь красивых слов.

В гостинице я начал было формулировать умные фразы - «это было важно», «я давно так не...» - но поймал себя: зачем?

Впервые за долгое время тишина была не паузой, а содержанием.

Глава 3. Блошиный рынок и шифры на полях

Утром Хулио потащил меня на блошиный рынок.

Пахло медью, бумагой и терпением. Я люблю такие места: вещи делают вид, будто просто лежат. На самом деле выбирают себе людей.

Взяли в руки старую записную книжку. Кожаная обложка, инициалы «M-J» на обороте. На полях - неразборчивые пометки.

Продавец уверял, что это «какой-то профессор».

Я знаю этот тип уверенности: фактов мало, продавать надо много.

Перевернул страницу. Замер.

На полях: «La Casera?» - с вопросительным знаком. Дата тридцатилетней давности.

Мелочь. Но меня кольнуло.

Вино с газировкой - как крючок, за который ловятся не только воспоминания, но и смыслы. Рядом эскиз чаши, над ней три точки. Подпись: «Где её держат - там и выбирают».

Я усмехнулся. Не о Граале ли речь? Смешливый профессор видел в газировке и вине метафору: будто tinto de verano - напиток выбора. Ты сам решаешь, сколько в тебе лёгкости и сколько серьёзности.

- Берём.

- Зачем тебе чужой блокнот?

- Чтобы дописать свою историю теми чернилами, которые ещё пахнут чужими пальцами.

Хулио кивнул. У него талант не спорить там, где уместно слушать.

Днём снова у Сержа. Он рассказывал - я уверен - совсем другую историю, чем вчера. Но с той же концовкой: «и вот заходит знаменитость...»

Я слушал не слова, а тембр.

Некоторые люди спасают мир тем, что умеют рассказывать о нём с аппетитом.

Уходя, отметил в блокноте: «Если Валенсия - это блюдо, то основа - аппетит к простому».

Вечером нашёл Катю на Рузафе.

- Знаешь, что значит «Рузафа»? - сказала она, пока мы шли. - Это тоже арабское слово. «Сад». Раньше тут