Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Без гнева и пристрастия

Евгению Масленникову —

другу, ученому, путешественнику

Двенадцать лет назад в Средне-Уральском книжном издательстве вышла первая книга Ю. Ярового — повесть «Высшей категории трудности», привлекшая внимание читателей остротой драматического конфликта, постановкой высоконравственных проблем. Эти особенности творческого почерка Ю. Ярового прослеживаются и в его следующих книгах — «Запах снега», «Особый случай» и, наконец, в триптихе «Без гнева и пристрастия» — своеобразном романе в повестях, в центре которого образ молодого следователя прокуратуры небольшого горнозаводского городка.

В основе каждой части триптиха лежит далеко не ординарное следственное дело, тесно связанное с социально-техническими и экономическими проблемами старого уральского завода.

Однако следственное дело лишь сюжетная канва, позволяющая автору глубже раскрыть образы героев, их мироощущение, отношение к жизни, их моральные принципы, которые и приводят к столкновению характеров, а порой и к трагической развязке. Своих героев автор судит высоким судом чести и справедливости, не исключая и главного героя, от имени которого ведется повествование и который проходит нелегкий путь от ошибающегося, терпящего поражения молодого юриста до вдумчивого, глубоко человечного следователя.

Пристрастное отношение к моральному облику героев, к их жизненному кредо подчеркивается и названиями частей триптиха.

Автор выносит беспощадный приговор эгоизму, фальши, бездушию, утверждая добро и высокие нравственные принципы.

Часть I

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ

I

Я всегда просыпаюсь первым — курить хочется. Но Галочка терпеть не может, когда я курю в постели, и мне приходится бороться с искушением: а что, если отвернуться к столу, нащупать сигареты, зажигалку… «Валька, — скажет тогда она, не просыпаясь, — от тебя псиной пахнет». Хм, псиной…

Приходится терпеть. Лежишь одеревенелый, время словно заморозилось, и лезут в голову разные мысли. А чаще — воспоминания. И плывут эти воспоминания перед тобой… С тех пор, как я себя помню, и до встречи с Галочкой я был один. И все поэтому меня жалели. «Бедное дитя», — говорили обо мне в доме ребенка (как, впрочем, наверное, и об остальных семидесяти рахитичных, вечно голодных и вечно что-то ищущих моих братьях и сестрах). «Дитя военного времени», — жалели меня несколько позже, когда я из дома ребенка попал в Верхнегубинский детдом. Но мне еще повезло, я это понял позже, когда твердо усвоил, что у каждого мальчишки есть или должны быть папа-мама. Или, на худой случай, хотя бы мама. Да, мне определенно повезло: все в детдоме, начиная от заведующей и кончая истопницей тетей Тасей, знали, что мама у меня есть. Или была. Я — единственный из всей группы носил настоящую, а не выдуманную фамилию. Это подтверждала справка из роддома, в которой удостоверялось, что я действительно родился у Зайцевой А. М. 1 декабря 1941 года. Оставалось, правда, гадать, как на самом деле звали мою маму: Александра? Алевтина? Анастасия? По военному времени достаточно было и инициалов. А отец в справке роддома не указывается. Для роддома отец — факт несущественный.

По тому же военному времени в справке не было и намека на место, где я родился. Вот почему я не люблю показывать паспорт, в котором в графе «место рождения» — прочерк. Пустота…

Истопница тетя Тася по вечерам, когда воспитатели оставляли нас одних, любила рассказывать истории о том, кто из нас и как попал в детдом. Откуда она знала эти истории — она не говорила. Но мы ей верили…

Про меня тетя Тася рассказывала, что ехал я с матерью в эшелоне эвакуированных и где-то под Тулой попал под бомбежку. Из огня меня вытащила какая-то женщина, тоже беженка и тоже кормящая мать. Эта беженка искала в горящем эшелоне своего ребенка, а нашла меня. Был, как рассказывала тетя Тася, я плотно закутан в пеленки — это и спасло меня от огня. В этих же пеленках обнаружилась и справка о моем рождении. Как видно, мама не очень надеялась на железную дорогу и на всякий случай спрятала справку поближе ко мне.

Откуда тетя Тася все это знает? Когда я, уже студентом, разыскал тетю Тасю в Зорянке (детдом в Губе к тому времени закрылся, да и она сама свое уже отработала) и спросил ее: «Правда, что нашли меня под Тулой?», тетя Тася заулыбалась, обрадовалась, что наконец поняла, о чем я ее спрашиваю, и вдруг пригорюнилась: «Все истинно, сынок, святой крест, истинно…» А из дальнейшего разговора выяснилось, что тетя Тася готова поклясться тем же святым крестом, что жила на самом деле и капустка, раздарившая все листки по осенним холодам…

И все же я искал. Писал в Тулу — не проживает ли на территории вашей области гражданка Зайцева А. М. «Да, — ответили, — проживает». И не одна, а двенадцать.

Я написал всем двенадцати. Ответили пять. Одни соболезнующе, с многочисленными советами (таких было две), еще две казенно-сухо: «Сыновей у меня не было», а пятая приняла мое письмо за остроумную шутку: «Если я могла родить вас трехмесячной, то готова признать вас за сына». Видимо, остальные вообще не умели еще писать.

Писал я, конечно, и в Москву. А оттуда ответили, что, для объявления всесоюзного розыска сообщенных мною данных явно недостаточно. Когда родилась ваша мать? Была ли замужем? Ее девичья фамилия? Примерный портрет? И тэ дэ, и тэ пэ.

А потом у меня появилась Галочка… Лежит, сладко сопит под боком и вдруг: «Который час?» А голос совершенно разбуженный и сердитый. И глаза открыты. Узнав, что уже половина девятого, в одно мгновение сталкивает с кровати, хватает что попало под руку, мягкое, конечно, и лупит что есть силы по мне. А ругается при этом шепотом, чтобы не слышали соседи. Счастливые мгновения!

Люблю, когда она обращается со мной, как со своим. Это трудно объяснить, что значит свой, легче представить, как она в одной комбинашке ходит по комнате и пинает все, что попадет под ногу, бранясь вполголоса: «Если ты сегодня не отнесешь белье в стирку, я тебя отшлепаю мокрым полотенцем». Или, натягивая мой спортивный костюм: