Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Или вот еще. Умоется, причешет волосы и скажет: «Валька, я есть хочу. Долго ты будешь валяться?» А я люблю по воскресеньям поваляться в постели. «Хочешь есть?» — спрашивает она. «Хочу, и очень», — отвечу я ей. И тогда она закатывает рукава моей спортивной кофты и начинает шарить на столе и подоконнике. Находит хлеб, масло и делает два бутерброда — себе и мне. Подходит с бутербродами к кровати и приказывает: «Подвинься». Я подвигаюсь. Она садится, я обнимаю ее за талию, а она меня кормит маленькими кусочками. Я хочу ее поцеловать, а она сопротивляется и ругается: «Я уже умылась и причесалась — отстань».

Но как курить хочется! Полжизни бы отдал… Хм, псиной… Придумает ведь. И сопит так сладко…

— Валька, не сходи с ума… — И вдруг, проснувшись: — Сколько времени?

Р-раз! И я на полу. Д-два, и Галочкин, довольно жесткий, надо признать, кулачок заходил по моей спине.

— Вот, вот! Тебе на все наплевать, ты готов целоваться даже на службе!

У Каланчи мы расстаемся. Если поблизости никого нет, я делаю последнюю попытку поцеловать, но Галочка начеку, подставляет свой напудренный носик и фыркает: «Валяй, валяй!» Я пытаюсь возмутиться: «Куда ты?», но она уже исчезает в переулке. А через пять-семь минут мы встречаемся в прокуратуре: «Здравствуй, Галочка!» — «Доброе утро, Валя». — «А ты сегодня, я смотрю, на такси примчалась?» — «А ты опять, конечно, проспал?» Иногда от стыда перед коллегами в этот момент провалиться сквозь землю хочется.

Все дело в том, что у нас с Галочкой два дома. У меня — двенадцатиметровая комната в старой, еще довоенного образца квартире, в полном смысле коммунальной: пять семей, одна кухня — на четыре хозяйки (Галочка на кухню не заходит принципиально), один туалет — четырнадцать страждущих… «Я бы под револьвером не взяла ордер в этот курятник», — заявила Галочка, ознакомившись с моим жильем, и сняла в другом конце города, в Заречье, комнатушку у какой-то пенсионерки. И не дай бог, если я в прокуратуру приду раньше нее и заставлю здороваться первой!

Полминуты истекло. Хватит плясать? Такой мороз… Фиолетовая стужа! Но вид отсюда, от пожарного депо, просто царский — весь город как на ладони. Даже сейчас, в рассветных сумерках. И хороша же наша Губа, особенно под этими красно-оранжевыми сполохами на низких серых облаках… Почему все-таки у Галочки такая неприязнь к Губе? Столько лет, а… «Тоска зеленая твоя Губа». Зелени у нас действительно много. Особенно летом — ни в одном другом городке не найдешь столько цветников и бульваров. Да и зимой… Отсюда, от Каланчи, хорошо видна даже тайга, темно-зеленым кольцом охватывающая город, — есть что-то в ней неприступное, вечное… А может, хватит торчать у Каланчи? В конце концов почему бы мне не прийти однажды раньше Галочки?

Не получилось.

— Привет, старик! — это я коллеге Волошевскому, который уже успел обложиться бумагами — вот деловой человек, позавидуешь!

— Привет, юноша. — Это он мне в ответ, и будь я проклят, если в его полуголой черепной коробке в этот момент шевельнулся хоть огрызок мысли обо мне — голова у него уже занята делом. Прокурор вечно нам всем ставит в пример Андрея Волошевского: ударник, везет за вас, бездельников, половину дел, ни одного нераскрытого преступления. В «Верхнегубинском рабочем» портрет Волошевского на страх правонарушителям опубликовали…

Галочка, выставив перед собой на столе зеркальце и сняв свои роскошные квадратные очки без оправы, от чего ее лицо приобрело беспомощное, даже обиженное выражение — хоть умри, так поцеловать хочется! — приводит в порядок волосы щеткой. Вот что люблю — не могу просто. Зароешься в них лицом… Даже Волошевский, этот без времени облысевший «параграф», когда Галочка вот так распустит свои «венерины нити», нет-нет да и забудет о бумагах…

— Здравствуй, Валя. Мороз? Поэтому ты и не опоздал? Бежал?

Все таким естественным тоном!..

— Под чечетку, — пробурчал я. — Здравствуй, Галочка. Сбегаем в гастроном, по стакану кофе, а?

— После планерки, — решительно пресекает она мои стоны. — Сейчас придет Василий Николаевич.

Но «сейчас пришел» Телегин.

— Хы! — совершенно искренне удивился он. — И Заяц дома?

Заяц — это я. Телегин страсть как обожает сокращать фамилии до их «изначального смысла», вот только Волошевскому постричь фамилию не рискует — всегда, как и помпрокурора Сидоренко, нашего обожаемого Василия Николаевича, зовет исключительно по имени-отчеству: Андрей Всеволодович. Язык на этом отчестве свихнешь! А дом — это наша следовательская.

Телегин искренне обрадовался, что я пришел раньше него, и сразу же полез с поцелуями. Есть у него привычка — вот так выражать свою бурную радость. Особенно когда навалерьянится…

Я покосился на Галочку: не заметила? Она Ивана почему-то недолюбливает, так что он и ее готов звать по имени-отчеству, только бы она не метала в него испепеляющих взглядов и не фыркала в ответ на его здоровканья. К счастью, Галочкины очки лежали еще подле зеркальца, а без очков она видит не дальше двух метров.

— Опять язва?

Видок у Ивана скверный: желтый, скулы торчат, а в ввалившихся глазах такая тоска!.. Полуобняв левой рукой, он вытащил меня в коридор:

— Язва, будь она!.. — Дальше полуминутное труднопереводимое междометие, из которого я понял, что он принимал бесалол, потом платифиллин, но все это лабуда, а вот что помогло…

— Опять валерьянка?

— Валерьянка, — вздохнул Телегин. — Воняет?

— А ты как думаешь?

— Но ведь помогла! Разогнулся! На двух хожу! Как человек!

Когда Телегина скручивает язва, он и в самом деле ходит, согнувшись пополам. Правда и тот факт, что от болей ему помогает только валерьянка — в огромных количествах. Такой болтливый после этого становится!.. И все бы было ничего, можно было бы стерпеть эту проклятую валерьянку, если бы… Если бы аптекарши не готовили ее на спирте. А коль Телегин начнет лечиться спиртовыми настойками — кричи караул. Так долечится, что «вышка»[1] начинает мерещиться.

— Ты бы, Иван, хоть кориандром эту валерьянку заел, — посоветовал я, отлично зная, как