Последний доктор - Анна Николаевна Ревякина

понятиям, как и сама смерть, как и сама жизнь… Её невозможно ловко теоретизировать и упаковать в переплёт, но в рамках одного частного случая, короткого отрезка времени, она податлива и очень эластична, хотя и несгибаема, словно прячет внутри титановый штифт, используемый для укрепления омертвевшего зуба. Любовь – это даже не чувство, это отношение к действительности, к тому миру, в котором мы ставим спектакли собственной режиссуры перед более или менее благодарным зрителем. И чем менее благодарен зритель, тем яростней и витиеватей становится сюжетная линия, тем резче проступают на теле знаки отличия – отличительные знаки мученического предназначения.

Если бы нам суждено было познакомиться при других обстоятельствах, мы могли бы стать отличной парой, вырастить парочку милых детишек, назвать дочь в честь Вашей матери, а сына – в честь любимого поэта. Мы прожили бы долгую, спокойную, даже скучную жизнь, в трудах и хлопотах о потомстве. Вы целовали бы меня перед сном и рано-ра-но утром, за несколько минут до будильника, ведь наверняка Вам его утренний звон был бы ни к чему, чтобы проснуться. Мы могли бы сонно толкаться в узком пространстве ванной комнаты, чистить зубы, умываться, принимать душ. Со временем, одинаково постарев и не заметив этого друг в друге, мы всё так же семенили бы к месту проведения водных процедур, а затем на кухню, чтобы вместе приготовить завтрак. Поджарить яичницу на крошечной оранжевой сковороде, намазать маслом несколько кусочков бородинского хлеба, почистить огурцы, сварить кофе, Вам – чёрный, мне – с молоком или сливками. Так начинались бы все наши дни – будни, выходные и праздники. Так прошла бы наша единственная жизнь – в суетливой бытовой несуете.

По вечерам я бы клала голову Вам на колени и слушала враньё дикторов из новостей, Вы бы гладили меня по моим крашеным волосам, и это Ваше движение служило бы напоминанием о том, что мне ещё предстоит выгладить белую рубаху для завтрашнего случая и начистить туфли до зеркального блеска, чтобы в них отражалось небо, наше безоблачное городское небо. Дети наши разлетелись бы по разным другим городам, над их головами было бы другое небо, не такое безоблачное, но вполне голубое и милосердное. Они звонили бы около десяти часов вечера и желали бы нам спокойной ночи. И все наши ночи были бы спокойными и безгрешными, какими бывают ночи людей, которые прожили друг с другом не меньше четверти века.

Но это всё мечты, не имеющие ничего общего с тем, как было бы на самом деле, ведь мечты подчинены пресловутой инерции сопротивления, абсолютной привязанности к катализатору, зависимости от невесомых состояний несостоявшейся любви. Можно сколь угодно долго и обильно фантазировать, но пасторальные фантазии разрушаются быстро и стремительно обстоятельствами самой жизни, и обстоятельства эти всегда у́же, чем ширь придуманного грядущего. И пока Вы в состоянии сопротивляться, выстраивать баррикаду, отгораживаться стеной от меня и моего чувства, я в состоянии мечтать и погружаться в анорексичную лёгкость, даруемую Вашим присутствием. Если же всё переменится, и Вы вдруг передумаете, войдя в мою жизнь равноправным её владельцем, пелена спадёт, всё разрушится, мои ноги отяжелеют и врастут по нижние позвонки в незвонкий мир семейного сосуществования.

Но, прошу Вас, сядьте со мною рядом, я хочу положить голову Вам на колени и помечтать, это единственно доступное мне средство стать на полчаса, что у нас остались, придуманной героиней, маленькой женой большого мужа, хрупкой фарфоровой статуэткой в руках ценителя. Да, Аркадий Анатольевич, я знаю, что испытываемое мною нормально, всякая пациентка рано или поздно влюбляется в своего доктора, но мне бы хотелось мыслить иначе, подобрать слова из иного контекста, вне медицинских терминов и формулировок. Я люблю Вас так, как Бродский любил Басманову, издалека, всем своим ограниченным существом, заплутавшим в каркасе из плоти, и в то же время продолжаюсь в Вас как нечто, не имеющее границ. А ведь когда мы впервые встретились, я и помыслить не могла, что Вы станете таким важным для меня, представляете, даже не удосужилась запомнить дату.

13

Меня притягивает Ваше равнодушие, хотя мне и больно осознавать его по отношению к себе. Более того, я завидую ровности Вашей души, она для меня, как опухоль Гарика, – диагноз, вызывающий смешанные чувства ревности и жадности. Ведь у меня сплошная душевная выпуклость, нечто накожное, шелушащееся, взаимодействующее с температурой воздуха и воды. Оттого-то я крайне теплолюбива, даже летом кутаюсь в шерстяные кофточки и жилеты, а душ принимаю исключительно парообразующий, чтобы хоть как-то согреть мою несчастную душу, переросшую тело, вернее, отторгнутую внутренностями, вытесненную к верхним слоям организма.

С такой душой, находящейся не там, где следует, очень несладко жить. Иногда, когда простыни излишне накрахмалены и больше напоминают наждачную бумагу, чем хлопковую материю, моя неправильно расположенная душа имеет свойство натирать жуткие мозоли и, как следствие, – кровоточить. Кровь её не видна, но это не уменьшает общей кровопотери после ночи на свежем белье. Всякий имеет возможность прикоснуться к моей душе, поэтому я так не люблю, когда люди подходят слишком близко, не выношу оказываться в толпе или очереди.

Расстояние между мною и Вами постепенно уменьшается благодаря временному отрезку, отведённому для беседы, мы встретились в этом кабинете для того, чтобы сократить путь к пониманию, вначале на миллиметры под кожу, позже на сантиметры в сторону нутряного ядра. Но что значат эти миллиметры и сантиметры в контексте световых лет, на которые мы успеваем отбежать друг от друга за одну лишь минуту внезапно навалившегося молчания?

Аркадий Анатольевич, мне хочется знать, что думаете Вы об этом моём застревании посреди жуткого безвременья, с тех пор как время начало отмеряться настенным тиканьем внутри нашего пространства. Всё, что вне этих стен, меня мало интересует, режим смертных, их прислушивание к гулу телевизора и бульканью чайника, скорбное выражение лиц, если на улице не заладилось с погодой, почти такое же скорбное, если заладилось. Почти как они, я чувствую себя разбитой и растоптанной, с большим трудом мне удаётся собраться с мыслями, сохраняя при этом, насколько это возможно в моём случае, красивое лицо. И потом эти проблемы с душой, которая не желает находиться на своём месте и постоянно мигрирует, даже если её зафиксировать скотчем. Всё чаще я задумываюсь о таинстве восковой депиляции, не применительно к волосяному покрову, доставшемуся мне в наследство от дедушки, а по отношению к вздыбленностям рассобачившейся души. Избавиться хоть на какое-то время от её всевидящего