Последний доктор - Анна Николаевна Ревякина

мысли в голове. Говорят, их не отличить, двух братьев-близнецов, ни в жизни, ни на фото в семейном архиве. Гипнос и Танатос. Первый – обласканный и любимый, улыбающийся доброй улыбкой вечного врачевателя, мальчик в белых струящихся одеждах. Когда дремотность вечера стекает на пол нарядами суматошного дня и облачается в хлопок ночных одеяний, он входит в комнату и целует наши измельчавшие души. «Я люблю тебя», – шепчет в сиреневую темноту засыпающий человек и проваливается в мягкость и благостность сновидений. «И я люблю тебя», – отвечает милосердный бог, подтыкает одеяло и растворяется во внешней стене квартиры, даже если квартира эта расположена выше первого этажа. Служба его приятна и возвышенна.

Утро, сдёргивающее покровы с век и покрывала с тел, неприятно холодит кожу, тем самым позволяя почувствовать себя живым, отдохнувшим, словно переродившимся. Но совершенно иная история ожидает человека поутру, если вечером ему назначена встреча со вторым братом, угрюмым, молчаливым мальчиком в чёрном, свидетелем множества войн, больничным скитальцем, незримым часовым в операционных и хосписах. Ему неведомо само слово – утро. Он знает лишь ночь и все её потаённые двери, в лабиринтах его сновидений все нити ведут в никуда – к вечному холоду земли, к вечному жару её недр.

Подобно нечистоплотной, неразборчивой девушке, которая склоняет сестру-близняшку обменяться женихами, ходит следом за первым братом второй брат и уговаривает: «Будем честны, ты – любимчик, тебе достаются красивые, здоровые, молодые, а мне старые, дряблокожие толстухи с давлением и тромбофлебитными ногами. Позволь и мне вкусить любви со стройными, приятно пахнущими красавицами!» – «Отец не велит!» – отвечает мальчик в белом. «Никто не заметит подмены, мы обменяемся одеждой, я буду нежен с ними, обещаю, к тому же ты сможешь хоть чуть-чуть передохну́ть», – продолжает уговаривать Танатос. «И не проси! Я-то передохну́, только они передо́хнут после тебя!» – негодует Гипнос.

Вы улыбаетесь, Аркадий Анатольевич, а между тем, так и ведут они свой вечный спор, прогуливаясь вдоль Стикса. Чёрная ледяная вода омывает подошвы их кроссовок и испуганно возвращается в привычное русло. «Мальчики опять спорят, уже первая вечность на исходе, а они всё никак не договорятся», – вздыхает мать и возвращается к своим повседневным делам. «Тут вот ещё какое дело, они же всегда, видя тебя, говорят „люблю“, а мне только „уже всё“, „почему так скоро“, а иногда и вовсе начинают канючить и просят прислать тебя вместо меня…» – не унимается мальчик с железным сердцем. «Но ведь тебе придётся им отвечать тем же, любовью, а ты никогда никого не любил!» – отвечает брат. «Я справлюсь!» – горячо выкрикивает Танатос и хватает собеседника за рукав. Иногда Гипнос, поддавшись давлению, даёт слабину и соглашается на уговоры брата, они отходят подальше, чтобы родители и высшее руководство не могли заподозрить неладное, быстро обмениваются одеждой и отправляются каждый на свою службу.

Неразличимые неразлучники, идущие рука об руку, всегда рядом, словно две стороны одной и той же монеты. Аркадий Анатольевич, давайте сыграем в орла или решку? Орёл – просто уснуть, решка – просто умереть. Или наоборот?

Танатос, привыкший работать в ленивом режиме, опаздывает, но, тем не менее, не спеша входит в дом, осматривается, пробует на вкус фрукты из пенопласта, лежащие на столе в гостиной, смотрит в зеркало, поправляет пострадавшую при переодевании причёску и отмечает про себя, что белый полнит и чёрный ему больше к лицу. «Почему так долго? Уже девять на часах и, смею заметить, не вечера, а утра!» – из соседней комнаты доносится недовольный возглас измученной бессонницей девушки. Она легла около пяти и должна была спать до полудня, но сон её был испорчен, какие-то неаккуратные, с казёнными голосами люди пришли час назад навязывать то ли веру, то ли нового провайдера. «Извини, пробки», – самым нежным своим голосом отвечает демон смерти и переступает порог спальни. «Я люблю тебя», – шепчет ещё розовыми губами двадцативосьмилетняя неурочница. «А я как тебя люблю!» – произносит единственный из богов, не любящий дары, и целует её.

11

Аркадий Анатольевич, я люблю Вас! Но люблю не извращённо, не так, как любят женщины, а так, как любят маленькие девочки. Мне очень интересно узнать, как Вы целуетесь, но не просто целуетесь, а целуетесь перед тем, как… Ну, Вы понимаете, о чём я. Интерес мой не похож на нимфоманские желания, в нём нет ничего вульгарного, пошлого, низменного, в нём есть только детское любопытство, когда дети хотят что-то увидеть, чтобы изумиться…

12

В первые минуты нашей встречи я даже представить себе не могла, что Вы станете таким важным для меня. Можно ли вообще было предположить нечто подобное? Смешно сказать, но я даже дату сегодняшнюю наверняка не удосужусь запомнить, видимо, придётся потом сидеть над календарём и восстанавливать из его сетей события окрестностей, чтобы к ним привязать этот странный, дождливый день. День нашего знакомства.

С самого утра шла серединная зима, горожане продолжали ездить на летней резине и надеяться, что морозы не ударят по-настоящему, а только припугнут. Мало кто запоминает зиму такой, какой она приходит в наш город. Как правило, память отмечает волшебные факты – первый снег, запах мандаринов под Новый год, купание в проруби на Крещение, долгожданную оттепель, сердечный праздник умалишённых в середине февраля. Всё это волшебство перемежается ознобом борьбы с вирусами и внутренними противоречиями, когда хрупкая детскость вопит о том, что зима прекрасна, а оболочка жаждет тепла и солнечного света.

Сонная фантасмагория памятного января находит воплощение под толстым шерстяным одеялом в непрекращающемся сновидении, наполненном органичным абсурдом проснувшейся любви. В абсурдности зим и состоит всё величие моего прошлого и грядущего. Удушающие шарфы и шапки, под которыми нестерпимо чешется голова. Объёмные верхи и утеплённые низы не позволяют ходить бледнотелым человекам душой наружу. Каким непостижимым образом Вам удалось коснуться моей блёклости и пресыщенности, заставив близорукие мои глаза присмотреться к погоде и заметить её абсолютное несоответствие заявленному календарному плану.

Я путаюсь в веках, обращаюсь то к серебряному, то к бронзовому и подмечаю одинаковость историй. Инерция сопротивления – пожиратель и пожираемое, когда объект любви становится катализатором для личности во времени. И ни о какой объективности здесь речи быть не может, как ни всматривайся в лицо Марины Басмановой или Лили Брик, не увидишь то, что когда-то увидели Бродский или Маяковский. Возможно, моя теория однобока и в качестве доказательств использует только выгодные примеры, но она имеет право на существование, хотя бы как исключение из общего правила.

Скорее всего, любовь относится к абстрактным