Солнечный цирк - Гюстав Кан

тебя, солнце! Я никогда не видел эту девушку, и вот уже мое сердце пленено ею, и я ничего о ней не знаю, кроме того, что она и есть бессмертная Лорелея. И именно из-за этого я ничего о ней не знаю, ничего не знаю об этом мраморе, отполированном столькими поцелуями. От нее исходит сила и сияние, и вот я пал к ее ногам, и пал с готовностью. Безусловно, мне судьбой предназначена богиня, иначе зачем бы я провел долгие месяцы и годы в глубинах темного замка? Разве я не впитал в себя всю силу вина и одиночества, чтобы однажды оказаться на балконе, выходящем на площадь, и увидеть ее во плоти, во всей ее силе и значительности? Цирк, цирк, всё цирк, всё имеет форму круга. Да, в микрокосме, который представляет собой цирк, всё взаимосвязано. Я мог бы продолжать спать в глубинах замка, и моя судьба прошла бы мимо. В таком случае это не была бы судьба. Надо поразмыслить… Я не мог не встретить этот цирк. Она из этой бродячей труппы, поэтому все могут встретить ее; так или иначе, в любом случае моя судьба определена. Но что и как сказать ей? Что я слабый старик, прислонившийся к залитой солнцем белой стене, по которой бегают ящерицы цвета надежды, что блеск ее очей для меня – это огонь, зажигающий мои усталые глаза; что в исходящем от нее неугасимом жаре, как в печи, согревается мое омытое болью тело; что мне хочется свернуться клубочком у нее на груди, как на весенней поляне, и провести так весь остаток моей телесной жизни? Выражаясь учтиво, я мог бы сказать, что она для меня – как вечно юная фея и что у нее в руках ключ от моего покоя и разума… Она знакома с Отто, это неприятно. Я тяну свои онемевшие пальцы к двери, которая может оказаться открытой, но боюсь, как бы они не дрожали слишком сильно, и надеюсь, что они справятся с замком. Хотелось бы мне знать: сможет ли седовласый страдалец войти в великолепную тесноту?… Сказать ей: вы спасительная тень на жаркой, залитой солнцем улице; вы мой недостижимый оазис в африканской пустыне!.. Ладно, посмотрим. Надо будет подыскать слова.

Он взял трость и зашагал через сад, подошел к дому и поднялся по лестнице. На невысоком втором этаже пряталась в листве крашеная деревянная галерея. Он медленно пошел по ней. Открылась дверь. На пороге стояла она. Она была одета как раньше, только теперь наряд дополняла белая фетровая шляпа с пером.

– Вы нетерпеливы, господин граф.

– То, что я должен вам сказать, не терпит отлагательств.

– О, в мире нет ничего не терпящего отлагательств, господин граф, за исключением, возможно, любовных предложений; они похожи на воздушных змеев: они летят на натянутых кордах, но быстро падают.

– Речь именно о таком предложении, мадемуазель, но мое предложение совершенно особенное, не похожее ни на какое другое.

– Ах, все так говорят. Это не значит, что ваше предложение имеет больший вес, чем все прочие, и что вы говорите на языке истины.

– Как раз нет, у меня другие мотивы, и я сейчас вам их изложу. Я бы хотел… я бы хотел всё время видеть, слышать и чувствовать вас рядом с собой. Я бы хотел, чтобы богиня Лорелея прекратила вести кочевую жизнь. Я ждал вас, вы меня искали – я стану скамеечкой у ваших ног, когда вы будете рядом со мной. Я люблю вас, как любят залитый солнцем сад. Оставайтесь со мной в старом замке.

– Конечно же нет.

– Мисс Лорелея, послушайте. За какую-то четверть часа смысл сказанного мною вам не уловить. Чтобы проникнуть в мою жизнь и понять то, что я говорю, потребуется время; возможно, останься вы со мной, вам понравится огонь тлеющего пепла, воспламененного колыханием вашего платья.

– Возможно, граф, вы собираетесь сказать то же, что говорят и другие, но в таком случае ваша вводная речь звучит довольно удивительно. Однако, если я правильно понимаю, ваше объяснение в любви будет долгим.

– Настолько долгим, насколько это возможно; если бы я мог растянуть последние фразы своей речи до самой смерти и если бы у вас достало терпения выслушать меня до конца, я поверил бы в существование счастья. Счастье, как я себе его представляю, это солнечные лучи, проходящие сквозь чистое облако. Счастье проявляет себя так неспешно, что мы едва ощущаем его; это еле заметный восторг.

– Я так не считаю, граф. Мне тоже есть что сказать вам. Вы добрый и умный, вы поймете. Лорелея не жестока, Лорелея любит любовь, ей часто начинали говорить о любви, и она часто прерывала эти излияния. Вы правда желаете познать меня? Я не говорю, что хочу этого или что я уступлю; но я не говорю и обратного. Я прихожу в ужас от чего-то долгосрочного. Ах, как же я должна любить, чтобы остаться хоть на неделю в каком-нибудь замке, хоть в замке спящей красавицы, которую я тут же разбудила бы, потому что любое промедление печалит и утомляет меня.

– А я именно и есть тот, кто пробуждается от сна, и моя грусть растает под лучами исходящего от вас солнечного света.

– Граф, этот феномен заслуживает размышлений, как бы мало я ни представляла себе его суть. Проводите меня в цирк. Я пойду через город, и, если вы хотите показать мне свой парк, я соглашусь.

– О нет, не давайте мне ответ сразу, пусть это и огорчит меня!

– Ответ будет отрицательным, а я не хочу, чтобы он таким был.

– Подумайте и возвращайтесь.

Старая Доротея с беспокойством ожидала возвращения своего хозяина. Граф не говорил ей, что собирается делать, но удалился он с явным сожалением. Отто был здесь, в долине, и служанка была в его власти. Не следовало ли ей оказать ему достойный прием?

Когда граф отошел на достаточное расстояние, Отто предстал перед Лорелеей, которая рассеянно слушала какие-то указания Крамера.

– Итак, мисс Лолли?

– Итак, капитан Отто?

– У вас состоялся довольно долгий разговор с моим братом.

– Ах, капитан Отто, продолжительность разговора зависела только от меня.

– Вы творите чудеса, мисс Лолли. Мой брат – женоненавистник.

– Как и я, капитан Отто.

– Мисс Лолли, вы играете на чувствах вашего преданного слуги.

– Вам кажется.

– Мой брат влюблен в вас?

– А если и так?

– Это было бы очень хорошо.

– Ах вот как.

– Без сомнения. Это его излечило бы.

– А что с ним?

– Он безумец.

– Спасибо за ваше мнение.

– О, он