Солнечный цирк - Гюстав Кан

за твое отсутствие… Он взял стакан… и тут на его плечо легла чья-то рука. Он вздрогнул, как испуганный олененок, стакан упал и вдребезги разбился. Перед ним была Лорелея; она отвела в сторону его руки, готовые заключить ее в нежные объятия, раздвинула алый полог кровати и сказала со значением:

– Не так… а вот так…

И упала на кровать.

О, могущественная колдунья, тебе ариэли, словно пчелы, приносят нектары всех нежных полевых трав, и терпкий вкус старых вин, и душистую сладость очарованных островов, и соль из глубоких шахт Венусберга, и дрожь морской глади, и вкус вольного горного воздуха, и горячий запах конницы валькирий; о, волшебница, ты колдуешь над эликсиром, а создав его, невидимая, приходишь к любовникам и даешь им вдохнуть его; пары эликсира пьянят их и возбуждают желания; о, добрая фея, в неге пряных ароматов перца и крови звучит собранный тобой в уголке за балкой нежный оркестр, в звуках которого сливается легкий шелест листьев, жужжание золотистых насекомых, голоса юных ангелов, спящие арфы святой Цецилии, хоры, перекликающиеся в сумерках Авалона, медные звуки голосов сирен, шелест тонкого кружева малышки феи, играющей в березовой роще, – по твоему приказу, полному жара и волнения, они звучат в унисон среди колонн храмов и соборов! О, искусная фея, с шумом шлюза на горной реке ты смешиваешь рев морских бухт и треск ломаемого дерева, в бурном потоке ты вылавливаешь блестящие серебром жемчужины и рубины, подсвечиваешь их лучами восходящего солнца и разрываешь мехи с лавой, с золотом, с кровью и пеплом, потом протягиваешь радужную перевязь над счастливыми слезами восторга; о, Лорелея, творение богов, бессмертная нимфа, живущая на речном утесе среди разноцветной бурлящей пены речных порогов! Волосы Лорелеи покрывают Франца, словно плащом…

– Я должна идти, Франц.

– О нет!

– Должна… ведь есть цирк!

– Так ли это важно?

– О, бесконечно важно.

– А как же я?

– А как же те, кто хочет меня увидеть?

– Лорелея, брось цирк, останься со мной.

– Во всяком случае, не нынче вечером; дай мне привести себя в порядок.

– О, Лорелея, расчеши свои длинные волосы! Вместо брызгов воды и крови, вместо балок и шкатулок ты видишь перед собой коленопреклоненного человека, вернувшегося из страны сирен и дворцов, юная королева которой подобна лилии среди роз, фиалок и мальвы.

– Лорелея больше не сидит на своей скале, она ездит по свету.

– Но, может быть, она захочет сделать остановку в сумрачном замке с запертыми дверями, сидя на кровати в сладостной тишине при тихих звуках невидимого оркестра?

– Нет, Лорелея должна ездить по свету.

– Но тот, кто влюблен в Лорелею, может следовать за ней повсюду.

– А если Лорелея будет мчаться во весь опор?

– Тогда влюбленный в нее снимет удила с ее лошади.

– А если Лорелея станет звездой?

– Тогда он станет лужей, в которой она сможет отражаться.

– Ах! Прекрасное средство! – Она рассмеялась, и ее пальцы, расчесывающие волосы, задвигались быстрее; она застегнула серый плащ. – У меня была шляпа… а, вот она, передайте мне ее, господин граф.

– Господин граф!

– Конечно: «Здравствуйте, Франц», но: «До свидания, господин граф».

– А завтра?

– А завтра цирк уедет, и будут новые Францы, новые графы.

– Я умру от этого.

– У возлюбленных Лорелеи жизнь коротка… ах, конечно же, в легенде.

– Но я живу в легенде.

– Именно поэтому я должна исчезнуть.

– О, сжальтесь надо мной!

И Франц бросился к ее ногам, его лицо было так бледно, а глаза так молили о помощи, что она сказала:

– Вы увидите меня в цирке.

– А потом?

– Вы будете видеть меня гораздо чаще, чем все прочие, кто стремится к прекрасной Лорелее. Назначаю вас моим пилигримом.

– Не говорите так, я боюсь, что умру от таких слов.

– Правда?

– Да.

– Ну ладно, я буду хорошей. Не приходите в цирк, не хочу вас там видеть. Вы можете влюбиться в кого-то из моих подруг, мне это будет неприятно, или я увижу, что вас смешит клоун, а это может разрушить поэтический образ, который у меня сложился о вас и который мне так нравится. Смех – не дело пилигримов. Подождите меня у Венцеля.

– Где именно?

– В моей комнате. А теперь до свидания, отпустите меня.

– А завтра ты останешься?

– Посмотрим, посмотрим… А завтра я уеду, – прошептала Лорелея, – посмеюсь над этим негодяем Отто, который решил сделать из меня сиделку при больном. Ну и фокусник он…

И она убежала, лишь на секунду остановившись, чтобы улыбнуться светящейся от радости Доротее.

VII

Граф Франц довольно поздно прибыл к Венцелю и устроился в гостиничном номере. Свет он не зажигал. Свернувшись клубочком в кожаном кресле, стараясь усесться так, чтобы каждая часть его тела на что-то опиралась, он погрузился в болезненную дремоту, и кто-то как будто насвистывал у него в мозгу. До него долетали медные звуки цирковых фанфар, резкий шум улицы. Он узнавал бесконечно повторяющуюся меланхоличную мелодию механического пианино, иногда проникавшую во двор замка; в дождливые дни она вызывала ностальгию, какая бывает у моряка во время долго плаванья, или же тоску по запахам кабака и незатейливой любви, а в ясные солнечные дни эти звуки навевали мысли о песнях худосочных портовых девок; они говорили ему о том, что может происходить: об Отто, едущем верхом во главе своего эскадрона, о тяжких вздохах гвардейцев во время тронных речей, о вальсах, звучащих в переполненных залах дворцов, и о колокольном звоне, возвещающем о приходе никому не нужной почты, о письмах, летящих в мусорную корзину, о караван-сараях и континентальных отелях, о заполненных толпой променадах, обо всей этой хаотичной, шумной жизни, о спортивных обществах и скучных клубах, о кадрили… давай, красавец, радуйся, иди на бал, устроенный в складчину, иди в вокзальный буфет, иди за покупками, иди на биржу; марши же ему напоминали о пяти сотнях дурочек, с цветами в руках выстроившихся вдоль подмостков балагана в ожидании начала танцев и всеобщей суеты; радуйся, мещанка, заказывай наряды и скупай все цветы в городе! Как она красива и как было мило с ее стороны сохранить в нем эту грубую радость! Увидит ли он снова ее цветущую красоту, прекрасную, как костер брахмана, который каждый день гаснет и каждый день разгорается вновь, и его отсветы разрывают туман и мглу, а душа тает, словно снежинка. О, жизнь, звучащая медью сотен труб!

Внезапно раздался охотничий клич. Ах! Вероятно, это была последняя охота, коронный цирковой номер, показательное выступление, всё как взаправду: охотники в галунах, звуки рожков, травимый зверь, мечущийся, как олень в