Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— Слушай, — сказала Анна, — я тебе пропишу бром…

Лаура молчала, желчь брата не вызывала ее сочувствия. Она старалась вообще не бывать дома. Она ходила в университет, куда ее приняли поспешно, даже как-то слишком поспешно. На университете настояла Настя тотчас после Лауриного возвращения: тебя обязаны принять! Кого еще принимать, если не тебя? Все в жизни складывалось по-Настиному, будто одна Настя знала суть и смысл бытия.

Настя жалела Иванова. Она шепнула Лауре:

— Нехай перебесится.

— Жалко маму, — сказала Лаура, — что он к ней пристал?

— Отстанет… Дурной он…

А Юлия Семеновна куталась в платок.

Ах, дети! Что значит — предостерегал? Что вы можете знать обо всем этом? Сталин не был так догадлив, как вам сейчас это кажется с запоздалого страха.

Ему нравился Троцкий, но он завидовал его блеску и поэтому ненавидел его. Он робел перед Троцким, как робели мы все — едва он появился. Но бы робели преданно и восхищенно, а он так не умел. Он ненавидел все, перед чем робел, вы этого не знаете. Он робел перед красивыми и перед учеными, перед талантливыми и перед образованными… Зиновьев! Завистливый, шустрый, начитанный, живший с Лениным — локоть к локтю и в Австрии, и в пломбированном вагоне, и в Разливе, Зиновьев, примерявший на свою патлатую жирную шевелюру ленинскую кепку! Каменев — барин со своей дачей в Серебряном бору! Они бросали вызов Ленину, и Ленин нагибался, чтобы поднять! Ленин просил их, понимаете? И они артачились! Томский — крупный, вальяжный, рабочий парень, действительно рабочий и действительно от станка, пролетарий, лицо того самого класса, из-за которого и разгорелся сыр-бор и к которому никто из них — никто! — не был причастен! Но они были вождями пролетариата, они — гимназисты, экстерны, ораторы, они, а не он — маленький, незаметный, неясный сын полупьяного сапожника…

А вы видели, как они въезжали в Кремль? Вы же не видели! Ленин въезжал тихо и незаметно со своим сутулым шофером, а Троцкий не въезжал — врывался на длиннющем автомобиле, как на линейном корабле. Матросы-телохранители, тяжелые и непроницаемые, как гайдуки, оберегали его, и матрос-шофер трубил в гудок, похожий на свернувшуюся золотую змею. Он трубил марш Радамеса, за ним бежали мальчишки, красноармейцы вытягивались во фрунт, победно задирая носы.

Вы думаете — Коба держался за Ленина, как за спасательный круг? Не дай вам Бог знать то, что знали те, кто погиб. Ленин был обязан Кобе, Ленин опасался Кобу. Потому что Коба мог рассказать не только об экспроприациях, сделанных для Ленина, но и как в семнадцатом году уговаривал министра внутренних дел Временного правительства Чхеидзе, чтобы Чхеидзе убедил газеты не печатать опасные для большевиков разговоры, слухи о шпионской причастности Ленина к германскому генеральному штабу. Коба уговаривал Чхеидзе по-грузински, по-домашнему, в присутствии Серго Орджоникидзе. Ленин задаривал Кобу, задаривал — и это знали немногие…

Уберите это завещание, я знаю его наизусть. Ну, что там написано? Он груб? Он сосредоточил в руках своих необъятную власть? Мы были властью, мы! Мы были так же грубы, как и он, к врагам революции, нас не надо было пугать. Но Троцкого мы боялись! Троцкий не может стать первым! Не может! Еврей не может управлять Россией! И не должен! Мы это увидели, когда вспыхнул и погас Свердлов — такой же беспощадный, но не такой блистательный…

Тогда кто же, дети мои? Коба? Но он занимался только бумажками! Он носил их на стол Каменеву, он переписывал их у Бухарина, он показывал их Зиновьеву…

Не власть, а бумажки сосредоточил он в своих руках! Он постоянно чувствовал свою черную кость, как всякий человек черной кости, и это полностью отражало ощущение миллионов, которые сделали революцию и почувствовали, наконец, свое превосходство над всем, чего робели. И робость превратилась в гордыню, а гордыня вознесла нас. Напрасно вы думаете, дети, будто он что-то предвидел…

Кутаясь в платок, Юлия Семеновна сказала:

— Товарищ Сталин выполнял волю партии…

Она сказала так, чувствуя, что Иван сейчас мстительно усмехнется, и отвернулась, чтоб не видеть. Эта сыновья усмешка бесила ее, спирала дыхание. Иван как-то сказал «не ври, мама» — и схлопотал пощечину. Схлопотал и удивился: Юлия Семеновна не секла детей. Пощечина была принципиальной, символичной, как бы политической.

И сейчас она отвернулась, побаиваясь этого самого «не ври». Но Иван ничего не сказал.

Умная невестка увела Ивана, как от больной. Юлия Семеновна облегченно вздохнула — черт с ним! Сын считает ее сумасшедшей. Не ври, мама! Но все было именно так! Именно так! Маленький колченогий Коба, бритый Ульянов в парике, как в шапке — набекрень! И — Троцкий! В коже, в лакированных сапогах! Он торчал над ними, побритой со щек испаньолкой — каштановой или даже светлой — он выдлинился, как Карл Краузе! Он был в жилете! И в галстуке! Конечно, в галстуке! Несвежий воротничок — крахмальный? Юлия Семеновна боялась вспоминать. Он швырнул пальто — не кожаное! Не кожаное! Откуда же она взяла тужурку? Все были в тужурках! Все! А Коба — в шинели, а Ульянов — в пальто. И Троцкий тоже — в пальто! А лакированные сапоги? На ком же были лакированные сапоги?

— Юличка Семеновна! Карточку прислал!

В дверях улыбалась Настя и держала конверт. От сына.

Сережка стоял во фрунт в новеньком обмундировании, в сверкающих ботиночках. Отроку было уже двенадцать лет…

Тайный доклад Никиты Сергеевича полз по стране, распространялся в особенных письмах Центрального; Комитета — читайте, товарищи коммунисты, партия вам доверяет. Культ личности есть извращение ленинизма.

Остроумцы придумали стишки:

О Сталине мудром, родном и любимом

Закрытые письма читает народ…

Уже привыкли, что в беззакониях виноват был Берия, однако беззакония эти теперь как бы перекладывались на великого вождя. Но пока они не очень привязывались. Потому что советские люди знали товарища Сталина как человека, который всегда выступал в защиту СССР от происков врагов, боролся за дело социализма и коммунизма. И приходилось ему, конечно, иногда и нарушать ленинские принципы, не без того. Да и понятно: врагов — вон сколько, а он один…

Ленин все еще был очень хороший, а Сталин становился все хуже и хуже. Так было легче жить.

10

Вспоминали, кто был каков в сложную минуту. Клим Ворошилов, например, оказался молодцом. Говорили, будто он кинулся с шашкой в руке поперек дороги, когда прибыли брать его жену. И товарищ Сталин, уважив такую решимость, не велел трогать