Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Ковыли были непомерно высокими — щедрая земля тосковала по культурному земледелию и отдавала свою силу ковылям. Целинные и залежные земли ждали энтузиастов, политработников и корреспондентов. А всадник скрывался в ковылях со времен скифов и половцев.

Иванов рассматривал бугристую степь. Робкие зеленые заплатки, редкие и беспомощные, будто нездешние, будили любознательность.

— Что это, Иван Яковлевич?

— Это — одичавшая пшеница.

— Дикая?

— Нет. Одичавшая. Здесь росла пшеница.

— Когда?

— Ну как — когда… Их же выселили…

— Значит, здесь были поля?

— Ну да… Это — залежь… Бурьян…

Иванов молча горячил воображение, и ему казалось, что он видит далекие, неясные следы наделов — бурьян вздымался рваными стенками, пунктиром и исчезал в густоте бурьяна, разросшегося без всяких межей.

— Вы знаете, — сказал Иванов, — я только сейчас понял, что такое залежь…

— Да-да! Я тоже понял, когда приехал. Мне объяснили…

— А что — богатое было село?

— Очень! Сюда хотели проводить железную дорогу. Ну — не успели.

— Когда?

— Ну — в общем… Когда раскулачивали… В тридцать втором году, — несмело сказал Иван Яковлевич и бодро добавил — Зато теперь будет совхоз! Здесь прекрасная земля! Я читал в «Правде»!

8

Лаура знала дядю Павла лучше, чем своего отца. Карл Краузе исчез, когда Лауре было восемь лет, а с Павлом Кординым она прожила эвакуацию и стала взрослой.

То, что встретил ее дядя Павел, — Лауру не удивило. Она думала о том, что будет, если вернется отец? Как он воспримет существование дяди Павла? Лаура смутно помнила, как они, отец и дядя Павел, сидели в кабинете и разговаривали. Тогда, давно, с дядей Павлом была какая-то женщина. Пятилетняя Лаура чувствовала, что женщина была неприятна матери, а отец сказал, когда они ушли: какая у него прелестная жена!

Потом Лаура узнала, что женщина эта умерла еще до войны.

В эвакуации на Урале, на танковом заводе, Лаура состояла секретаршей главного инженера Павла Михайловича Кордина. Ей было двенадцать лет, но в цехах работали мальчишки, и Лаура не чувствовала себя маленькой. На заводе она называла своего начальника официально по имени-отчеству. Павел Кордин укладывал ее спать — она сопротивлялась: все работают для фронта и я хочу как все! Но изнемогая, она все-таки валилась на клеенчатый диван. Павел Кордин закутывал ее новым байковым одеялом. Она засыпала вмиг, успев проговорить:

— Дядя Павел… Разбуди меня через час…

И проснувшись, дулась на него, не желая понимать, что он старается дать ей выспаться:

— Ты — растешь, понимаешь? Ты — не мальчик, ты — девочка!

— У нас все равны! — кричала на него Лаура. — Когда ты просишь тебя разбудить через час — я же бужу?!

— Я твой начальник, — возражал Павел Кордин, — ты обязана подчиняться.

Он думал о ее превращении, о природе.

Это было давно.

Теперь, когда Лаура пришла, она хотела, чтобы та женщина снова была с дядей Павлом. Потому что Лаура опасалась за отца, который непременно вернется. Ей снова хотелось услышать его слова: у него прелестная жена.

Но мать не ждала отца. Она его давно похоронила. Лауре казалось, что Юлия Семеновна опасается даже известия о нем.

Лаура ничего не рассказывала. Она избегала разговоров. Ей казалось, что мать чувствует перед ней вину и брат Иван, полысевший, постаревший, тоже чувствует вину и даже Настя относится к ней с какой-то поспешной предупредительностью, как к чудом выздоровевшей от чумы. И только дядя Павел был таким же, каким был на Урале, на военном заводе, разве что — выспавшимся. И говорил он так же, как говорил когда-то со своей двенадцатилетней секретаршей — будто ничего не произошло.

Говорить об отце Лаура поехала к Павлу Кор дину. Он не удивился:

— Садись… У меня сегодня — щи с грибами.

И Лаура, отдаляя то, что хотела сказать, нервически расспрашивала, как он готовит щи, потому что щи были очень вкусны.

— Ты была на Кузнецком? — помог ей Павел Кордин.

Лаура быстро закивала над тарелкой.

— Карл Яковлевич жив? — спросил Павел Кордин. — Не брызгайся слезами, щи достаточно соленые, возьми платок…

— Дядя Павел! Как же это все будет?

— Ты все-таки глупа… Приедет твой отец! Ешь!

Лаура послушно закивала.

— Помнишь Еремеева? — спросил Павел Кордин. Лаура посмотрела настороженно:

— Помню. Наш главный технолог?..

Она ждала, что дядя Павел сообщит ей печальные сведенья о судьбе Еремеева, но он сказал:

— Еремеев теперь директор комбината. Там они затеяли оч-чень занятный прокат. Я поеду смотреть. Месяца на три. А может быть — на полгода… Интересный прокат.

Лаура молча ела и вдруг снова подняла голову:

— Дядя Павел, а ты теперь кто?

— Научный консультант. Ревизор. Помнишь — к нам едет ревизор? Как ревизор? Как ревизор? Еремеев будет рад, если ты передашь ему привет.

— Он же меня не помнит!..

— Тебя? Как же тебя можно забыть, Лаура?

Пятьдесят шестой год

9

Вечером двадцать пятого февраля Никита Сергеевич Хрущев предъявил Двадцатому съезду партии особый доклад, о котором и во сне не смел мечтать, ибо влажная испарина сопровождала недавние сны.

И вот над знакомым залом повисла трехлетняя бомба, накапливаемая, подготавливаемая, готовенькая по всем статьям и лишь ожидающая грозной минуты, когда горячий, распираемый радостным страхом Никита Сергеевич дернет ее за нитку-веревочку и обрушит на голову всего мира.

Бомба эта именовалась «культ личности».

Докладывал он на закрытом заседании — как бы тайно — только лишь для делегатов — даже гостей попросили удалиться. Но полторы тысячи взбудораженных людей таили сказанное Никитой Сергеевичем не дольше, чем до утра…

Юлия Семеновна попадала взглядом в побелелые глаза сына и видела в них злорадство и трусоватую месть. Она отворачивалась и куталась в платок. Всякий раз, когда она думала о том, что было, — Юлия Семеновна зябла.

Сын не ходил — дергался, а когда собирался говорить. Юлия Семеновна чувствовала, что речи его будут злобны и отчаянны.

Невестка Анна была спокойна, ее никак не касалось происходящее.

— Хватит дергаться, — говорила невестка. Она ходила с Иваном, будто он был болен и нуждался в сопровождении, в медицинской помощи.

Но Иванов дергался. Он достал где-то письмо Ленина, то самое, которое называлось завещанием, и отчаянно вчитывался в каждое слово, даже не вчитывался, а страдал — не пропустит ли какую-нибудь запятую. Он упивался чтением и помирал от чего-то такого, чему и сам не знал названия.

— Как же это, мама? — впивался он в мать нездоровыми, замученными глазами.

— Что ты имеешь в виду, сынок? — спрашивала Юлия Семеновна, как бы не понимая, о чем он страдает.

— Вот! — потрясал бумажками Иванов. —