Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Тихо вернулся к столу, подпер лоб рукою. Господи, пускай как есть — только бы уснула…

Двадцать шестой год

9

Четырнадцатый съезд партии добил Егора Иванова, добил враз, без пощады, лишив надежды подняться.

Под новый, двадцать шестой год, сразу после закрытия Егор Иннокентьевич добрался до «Националя», поднялся на второй этаж, слушая предновогодний гомон, как сквозь вату.

Ленинградцев язвили смехом, они огрызались, за ответами в карман не лезли. Шумели в коридорах «Националя» непримиримо — Иванова удивляло, что все это не занимает его.

Он вошел в комнату, кашлянул с мороза, приложил платок к губам, отнял и увидел красное.

Озноб прошелся по спине, застрял на затылке и переполз на грудь. И, холодя Егора Иннокентьевича, озноб этот вдруг согрел голову, прояснил небывало, как после помутнения. Иванов понял ясно, будто не про себя: конец…

Зиновьев потребовал содоклада. Если ближайший ленинец, член Политбюро — с содокладом, опять — свара. Отделяется верный ленинец от Ленина. А в группе — Каменев, Саркис, Сафаров, Рязанов и — Крупская. Присоединилась для верности. Ее-то от Ленина не отделишь. Не Зиновьев.

Юлия Семеновна вошла морозная, горя щеками, красивая и с порога — поняла, побелела:

— Егор!

Хотел улыбнуться — озноб даже скулы свел, губы. Не сказал — простучал зубами:

— Юля…

Нет, это — не Юля. Мама вошла…

…Состав президиума согласован сеньорен-конвентом. Сорок семь человек… Принято единогласно…

Почему сорок семь? Сорок три. Сорок три делегата требуют предоставить содоклад Зиновьеву.

И шум. Егор Иннокентьевич слышал шум. Кто же это вошел? Рыков!

…Алексей Иванович! От какой фракции?

Рыков не отвечал. Он улыбался.

Грудь Егора Иннокентьевича была пуста и голова плавилась от горячего тумана. Это что? Новая платформа? Голова уплыла, но недалеко. Егор Иннокентьевич чувствовал, что голова его здесь, в комнате.

— Юля! Мы едим хлеб крепкого мужика! Юля! Бедняк не прокормит страну! Не надо содокладов!

Егор Иннокентьевич бредил видениями.

Надежда Константиновна выходила на кафедру, извинялась:

— …Я не призывала к погрому кулаков… будто я бросила большинству обвинение в меньшевизме…

Мария Ильинична не глядела на золовку, прошла к кафедре:

— …Я взяла слово не потому что я — сестра Ленина… Монополии на лучшее понимание ленинизма у родственников Ленина не существует…

Зиновьев кричал:

— Кулак берет верх, скоро на могущественных грудях кулаков заблещут ордена Красного Знамени! Хозяин у нас кулак, он — человек завтрашнего дня!

И голоса, голоса, голоса…

— Россия голодна!.. Как голодна? А золотой червонец?.. Россия сыта!.. А безработица? А беспризорные?

Егор Иннокентьевич то ли забылся, то ли проспал изрядно, в каком-то облегчении, ленивом, не встать с постели, и снова очутился на съезде, видя ясно и спокойно, будто это был не он, а кто-то другой.

Каменев кричал в зал, держась за кафедру:

— Бухарин обвиняет нас с Зиновьевым в том, что мы ведем политику на срыв нэпа… Если лозунг «Обогащайтесь!» мог гулять в течение полугодия по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин!

…Почему постель? Почему не гостиничный диван? Ну да, конечно… Его же куда-то везли. Везли долго, в розвальнях, закутав тяжелым бараньим тулупом. Запах этого тулупа возник в памяти явственно, как будто Егор Иннокентьевич и сейчас еще находился в санях.

Но он лежал в комнате на кровати с высокой спинкой из белых гнутых труб. Белила были свежие, едва насохли. Упругая капелька краски застыла на сгибе, она вызывала досаду, нарушая плавный изгиб трубы.

Разумеется, принятые весною правила условий наемного труда, о которых шумит Каменев, не так совершенны, как хочется сразу. А что делать? Мы едим хлеб крепкого мужика. Дадим мы ему право эксплуатировать или не дадим — он нас не спросит. Мы должны делать то, что выгодно мужику, если не хотим голодать. Не с того конца берешь, Лев Борисович! В деревне всегда были куркули и всегда были злыдни. И всегда будут, пока мы не заведем настоящих фермерских хозяйств с машинами! Машина освободит бедняка от эксплуатации, машина, а не дискуссия!

Егор Иннокентьевич присмотрелся к спинке кровати в ногах и обнаружил еще одну застывшую каплю.

Морозный солнечный день ломился в комнату из-за головы, голубел на выкрашенных до половины стенах. Масляная краска лоснилась, клеевая же была спокойной, глубокой и холодной, как снег. Егор Иннокентьевич хотел было приподняться, поглядеть, обернувшись на снег за окном (чувствовал затылком окно), но блаженная теплая лень уводила его в забытье.

И в забытьи этом увидел толпу — черную, морозную, ворочающуюся под облаками пара. Это был пар дыхания. Егор Иннокентьевич булькающей грудью жаждал морозного воздуха. Толпа ждала чуда. Она гудела нарастающим ревом. Она требовала, домогалась, повелевала— чуда! Чуда! Чудо было вот оно — рукой достать.

Но кто-то мешал, не давал, не позволял этому чуду явиться…

Егор Иннокентьевич видел Каменева мертвым, убитым, но почему-то слышал его голос:

— Мы против того, чтобы создавать вождя!

— А кого вы предлагаете?

— Перерыв десять минут, — сказал Рыков. Коба неслышно встал и исчез…

10

Жизнь была не здесь — в белой палате. Здесь была смерть.

Она являлась в белом санитарном халате, в белой накидке на голове с красным крестом. Она являлась бесшумно, приносила что-то, уносила — Егор Иннокентьевич знал что — тарелки, плевательницы, термометры — знал, но ленился думать. Смерть приняла облик сестрицы милосердия. Егор Иннокентьевич знал ее личико наизусть — рыженькое в конопатинках, рыженькая челочка из-под накидки, из-под крестика. А где Юля?

— Какое число, сестричка? — тихо спросил Егор Иннокентьевич.

— Пятое, товарищ, — охотно наклонилась она к нему.

— Жене бы дать телеграмму, — против воли проговорил Егор Иннокентьевич.

— Товарищ Хольцман вчера послал, — поспешно сказала сестра.

— Зачем? — спросил Егор Иннокентьевич и прикрыл глаза.

Он не слышал, как сестра милосердия вышла.

Нет, здесь была смерть. А жизнь была там где-то. А где? В памяти. Только в памяти и больше нигде.

Видения стали более ясными. Егор Иннокентьевич понимал, что умирает. Но все, чем он жил, было еще близко и обступало его реальностью. Страх за будущую жизнь отталкивал страх перед смертью.

Крупская шла к кафедре в мятом балахоне, как в домашнем капоте, подпоясанном ремешком, как веревочкой. Спина Крупской была усталой, согбенной, спина поднималась выше затылка, касаясь седого пучка. Не-прибранные торчливые волосы тусклыми искорками вспыхивали высоко над головою, отражая желтоватый свет люстры.

Лицо ее было тяжелым, неясным, оно тянуло голову книзу, и голова свисала с узеньких старушечьих плеч на большую, бесформенную грудь, перехлынувшую через ремешок.

Крупская заговорила звонко, молодо:

— Нельзя еще не говорить об