Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Микола Лановой обучал младшенького Горпиненку — Богдана — управлять трактором.

Умение Миколы ладить машины вызывало в старом Горпиненке уважение. Прежняя распря как бы уже и не царапала его сердце. Тем более во времена распри Микола еще только пробовал титьку хватать, И старый Горпиненко все чаще подумывал, что супруга его, Марья Романовна, тоже Лановая, по каковой причине собственные его дети — тоже в некоторой степени — Лановые.

Когда Микола сел на «фордзон» и проехался по улице, Горпиненко сказал сынам и зятьям:

— Видели, до чего ум доводит?

Сыны недолюбливали двоюродного брата не за ту распрю, к каковой они уже отношения не имели. Не любили его за то, что хлопец выставлялся, носил картуз с молоточками, хотя никаким ни инженером, ни техником не был, ходил по-городскому — в чистом пиджаке, заправляя сорочку в штаны.

Однако когда Микола приводил к действительности горпиненковский «фордзон», — рук не жалел, мазался и командовал — чего принести и чего сделать. И они слушались. Микола командовал без крику, железно, так как-то, что не исполнить, ослушаться было нельзя. Был в командах Миколы какой-то привлекательный интерес к работе.

Горпиненковский «фордзон» вверг Миколу Ланового в размышления нешуточные. Он ехал на тракторе по селу, и за ним бежали пацаны и мужики, и бабы смотрели, как он едет, и чувствовал Микола Лановой, что едет он на чужом тракторе по чужому селу.

— Всех учи ездить! — кричали ему комсомольцы не то для смеха, не то без шуток.

— А мы тебе столб поперек перекинем с твоего электричества — переедешь или нет?

Микола не огрызался, ехал молча и думал, думал…

Старый Лановой не понимал сына:

— Всякая власть держится людями, которые при деле. Пока шаляй-валяй, революция там, или Махно гуляет — дела нет… А как власть прибилась к берегу — так спокойствие требуется. Для того и нэпу эту сделали… Они, сынок, не дураки — кормиться народу надо или нет?..

— Нехай так, батько, — не возражал Микола, — только я все одно уеду.

Лановой пока еще не серчал:

— Это ты покидаешь родительское дело, когда я уже в преклонных годах?

Микола разглядывал свои новые чоботы:

— Я, батько, не покинул бы вас при другой власти.

Лановой даже удивился:

— Где ж я тебе другую власть возьму? Какая есть…

— То-то, что какая есть… Она вам из мастерской кузню сделала, батько… Мне доучиться не дала… И не даст…

— Ну, пока действительно не даст, — согласился Лановой, — а со временем — куда ей деваться? Большевики перебесются — на митингах далеко не уедешь… Сейчас — кузня, а там глядишь — все в гору пойдет… Торговать разрешили, хозяйствовать разрешили… Вот электричество даем крестьянскому элементу… А там и учиться разрешат…

— Может, и разрешат, батько, да не скоро… Не верю я ей…

— Какое ж твое понятие, сынок, ежели ты власти не веришь? Как же тогда быть? Мне она тоже — не по душе. А деваться куда? Власть — через людей, а мы и есть — люди… Власть народная, а мы и есть народ… А как же?

— Народ, — проговорил Микола, — народ митингами занимается и скалится на ваше добро, батько… А потом раз — и отберет!

— Отбирали уже, — усумнился Лановой, — да назад отдали… Не вышло по-ихнему…

— Зараз не вышло, после выйдет…

— Как же жить-то они будут? — усмехнулся Лановой.

Микола взял из коробки папиросу, помял, запалил.

Он не стеснялся родителя. Старик прочитал про себя на коробке «Коминтерновские» и присмотрелся к портрету — толковое, недоброе лицо, всклокоченные волосы, однако бритый.

Спросил, не узнавая:

— Троцкий?

Микола выпустил дым:

— Зиновьев. Царей своих на цигарках малюють…

— Ну и ладно, — не касаясь коробка, сказал старик. — В скорости на червонцах рисовать почнут — тут уже и кончится сумление… А кого на деньгах малюют — того и власть.

Микола задумался, потом сказал:

— Надо к власти прибиваться, батько, самому властью стать…

— Ну, — усмехнулся Лановой, — и каким же ты, сынок, хочешь быть комиссаром?

— Зачем комиссаром? Заводы строить буду…

— Вот и будуй мой завод…

— Не, батько… Надо ихние строить…

8

Катерина явилась к рассвету.

Отец Дементий не спал, сидел, свеся руки.

Книги, книги, а что — в книгах? Что сказано в них такого, что не было бы сказано?

Утренняя звезда — зеленая на зеленеющем небе — искрилась, радовалась. Катенька вошла тихо, не дыша. Отец Дементий не увидел — почувствовал: плачет. Сердце его заболело, но не местью, тоскою. Что же это? Пожалеть?

Вечером, еще при свече, листал Иеремию. Остановился не глазами — сердцем, духом:

— «И врачуют рану дочери народа Моего легкомысленно, говоря «мир, мир», а мира нет…»

Сердце вспыхнуло, остановилось — будто про Катеньку. Будто знал отец Дементий — возвратится дочь, но уже не та. И знал — какая, но гнал от себя ужас, сокрушение, не отцовское, нет, человеческое. Всякий вечер знал, что вернется не та, но — обходилось. Утреннею звездою, радостью успокоения пело сердце, как воскресало после тьмы. Обходилось. Но ведь — не обойдется! Глянул в следующий стих:

— «Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет, они нисколько не стыдятся и не краснеют…»

Страшно. Страшно от злобы, возликовавшей над естеством. Страшно от злобы, вытеснившей любовь. Грешил, искал в сердце месть, не находил. Находил тоску. И в утешение Иеремия:

— «За то падут они между падшими… До конца оберу их, говорит Господь, не останется ни одной виноградины на лозе, ни смоквы на смоковнице, и лист опадет и что Я дал им, отойдет от них».

Не осталось ни виноградины, ни смоквы, опали листья, пьем воду с желчью. О, ужас! И нет в сердце мести, а только — тоска.

Катенька там, у себя за загородкой, упала на постель, тряслась в плаче. Свершилось.

О Боже, вразуми! Грехопадение ли? Не Ты ли, Господи, ожесточил сердца? Не Ты ли помрачил разум? Не Ты ли воспламенил похоть безумную, не детородную, пустую, взбодренную плотоядной яростью? Молю Тебя, Господи, за овцу сию, настигнутую, смятую, отпусти ей — ее ли вина?

Молился, сидя, в мыслях, не глядя на Спаса, боялся пронзительного взора, чувствовал в молитве кощунство— не смирение, но противоборство. О, Господи! Кого выпустил в мир, из какой неведомой преисподней? Какого необоримого искусителя, не подвластного крестному знамению? Сей ли — диавол? Сей ли — Антихрист?

Лампадка под черным ликом едва тлела в занимающемся утре, в золотистой предрассветной зелени. За окошком радовалась утренняя звезда.

Отец Дементий встал, подошел к загородке и сконфузился — ей бы — омовение,