Тоска по нерассказанной истории - Минсу Кан

к вступительным экзаменам, и все были уверены, что он сдаст их блестяще. После его смерти некоторые близкие друзья рассказали мне, что он испытывал сильный стресс, был подавлен – из-за всего напряжения, из-за того, как много связывали с ним и с его будущим. Но дома он этого не показывал. Он не мог говорить об этом с родителями, они люди старой закалки, из провинции, не умеют говорить о чувствах. И он должен был оставаться сильным – быть для меня защитником, старшим братом. Почти каждый день он спрашивал, как у меня дела, и всегда выслушивал, даже если я несла какую‐то чушь. И только после его смерти я поняла, о чем ни разу не спросила: как он сам? Ни разу. Я задумалась: а спрашивал ли его об этом кто-нибудь вообще? Все, наверное, думали, что он же умный, популярный, у него все всегда получалось, значит, и переживать нечего. Может, он и покончил с собой просто потому, что никто не спросил, как он себя чувствует. Может быть, если бы я просто догадалась спросить…

Она замолчала, чтобы прийти в себя.

– Впрочем, – сказала она тише, – я не знаю, покончил ли он с собой. Это не доказано. И я очень надеюсь, что он не наложил на себя руки.

Она вновь замолчала, погрузившись в мысли.

– Как я уже говорила, – продолжила она после паузы, – мои родители – очень консервативные люди. Они родом из той же маленькой деревни, где жили их предки, мелкие крестьяне, выращивали гаолян, разводили свиней. Они были первыми в своих семьях, кто получил нормальное образование и переехал в город, нашел офисную работу. Но внутри они так и остались простыми деревенскими людьми. И, если честно, они совершенно не понимали, как справиться с горем от потери любимого сына. После его смерти они стали… злыми. Просто злыми людьми. Отец начал пить, часто ввязывался в драки в забегаловках. Мама постоянно срывалась, кричала, придиралась ко всему подряд. Я тоже нелегко это переживала, но старалась, как могла, облегчить обстановку дома. Взяла на себя все дела и поручения, которыми раньше занимался брат. Старалась быть веселой, улыбаться, держать все под контролем. Это было ужасно тяжело – особенно рядом с людьми, которые все время на взводе. И как-то раз мама начала кричать на меня из-за того, что я не так постирала белье. И я сорвалась. Накричала в ответ. А она просто взорвалась. Потом… – Она замолчала.

– Что потом? – тихо спросил он.

– Я не помню, что именно она сказала. Не дословно, конечно. Думаю, я просто вытеснила это из памяти – было слишком больно. Но суть была в том, что умереть должна была я, а не мой брат.

– Ох… – Он не знал, что сказать.

– Я… я не могла поверить в то, что услышала. Просто стояла в оцепенении. Потом пошла к себе в комнату и разрыдалась. Сильнее, чем когда-либо раньше. Даже на похоронах я так не плакала. Кажется, я слышала, как мама встала за дверью, но она так и не зашла. Даже не постучала. После этого я просто перестала пытаться. Почти перестала общаться с родителями. Я не стала бунтующей, взбесившейся дочкой, как могло бы быть. Наоборот – я меньше встречалась с друзьями, больше училась. Все свободное время тратила на дополнительные задания и книги. Делала домашние дела, садилась за стол вместе с родителями, но почти не разговаривала с ними. Решила: раз им плевать, я буду вести себя как квартирантка. Так все и продолжалось до конца школы. Потом я сдала вступительные экзамены и поступила в Национальный университет Дитя Дракона – по стипендии. Это было то, чего ждали от моего брата. Я даже не сказала родителям. Они узнали от директора школы: он позвонил домой, чтобы поздравить. В тот же вечер, когда я сидела у себя и занималась, отец зашел и сел на край кровати. Он стал меньше пить за последний год, но остался довольно злобным человеком. Спросил, правда ли, что меня приняли в Дитя Дракона по стипендии. Я ответила: «Да». Он задал еще несколько вопросов: когда учеба начинается, что мне нужно и так далее. Я отвечала коротко. А потом он просто сидел, будто собирался с силами. Я знала, как ему тяжело – он от природы замкнутый, и говорить о чувствах для него всегда сложно. Но после паузы он наконец выдавил из себя: «Мама рассказала мне, что она сказала тебе тогда… после смерти брата. Она не это имела в виду». И тут же вышел из комнаты.

Это может прозвучать странно, но я пришла в ярость. Хотелось кричать, бить кулаками в стены, уйти из дома и никогда больше не возвращаться. Меня по-настоящему взбесило, что мама не нашла в себе сил сказать это мне в лицо, ей понадобилось, чтобы это за нее сделал отец. За трусость я возненавидела ее еще сильнее. То, что сказал отец, конечно, вовсе не было извинением, мне снова показали, где мое место. Да, я понимала: отец пытался сказать, что я молодец, что он гордится мной… но так и не смог произнести эти слова. И все это только напомнило мне: после смерти брата они перестали уделять мне внимание, хотя мне было так же больно, как и им. Я ведь тоже была их ребенком, они должны были меня поддержать. Вместо этого я заботилась о них, пока они тонули в собственных злости и горе, забыв обо мне. Но… больше всего меня по-настоящему злит… и до сих пор…

Она замолчала, чтобы успокоиться.

– То, что сказал отец… это неправда. Мама действительно имела в виду то, что сказала. Если бы он был до конца честен, он бы признал: такое не стоило произносить вслух. Но правда в том, что… если бы им дали выбор, кого из детей потерять… даже вопроса бы не стояло. Они бы без колебаний пожертвовали дочерью ради любимого сына. И зная это… я просто не могу…

Она снова выдержала паузу, чтобы сдержать волнение.

– В общем, – продолжила она спустя некоторое время, – в первую же неделю учебы в университете я познакомилась с тремя девушками из провинции. Они собирались снимать двухкомнатную квартирку. Четвертая, с которой они должны были жить, по какой-то причине отчислилась, и они были в отчаянии – срочно искали соседку. Не особо раздумывая, я предложила свою кандидатуру. Устроилась на работу в университетскую библиотеку, чтобы платить свою долю за жилье, и съехала от родителей, ничего им толком не рассказав. Я видела,