Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков

Николай был священником, настоятелем храма в городе, а наши матери, стало быть, ему внучками приходились, — продолжил Мишка. — В тридцать седьмом прадедов храм коммуняки закрыли, самого попа на улицу выгнали. А потом и вовсе арестовали как врага народа. Будто попы местные заговор против власти составили… Сын и вся его семейка от отца отреклись публично, через газету. Шкуру, что ль, свою спасали?

— А что дальше с прадедом было?

— Что-что? Говорят, шлепнули его вместе с двумя десятками попов и диаконов да закопали где-то в урочище на Поповых горах.

— Откуда об этом знаешь?

— Мать перед кончиной рассказала. То, что они из поповской-то породы, скрывали всю жизнь, боялись. Я после того и в храм иногда захожу, свечки за упокой ставлю… Потому так и живем, что не помним и не знаем ничего. Как безродные!

После ухода Мишки Артур, не раздеваясь, забрался на кровать и, пытаясь согреться под одеялом, долго не мог уснуть, раздумывал. Почему-то вспомнилось, как переглядывались при редких встречах мать с родной сестрой — быстро и сразу потупив виновато глаза. О Боге, о церкви в доме никогда не звучало ни словечка и прадеда-священника не поминали. Отреклись, видимо, напрочь. Да и Артур, если бы кто завел с ним разговор о «божественном», посмотрел бы на того как на помешанного.

Заныло вдруг все тело, стало мутить — опять подступала болезнь, но вскоре отпустило, и разлившаяся слабость перешла в дремоту: «Как, интересно, выглядел он, прадед-священник?…»

4

Священник старик, подоткнув за пояс полы поношенного, с заплатками, подрясника, опираясь на клюшку, отважно преодолевал лужи, разлитые по дороге осенними дождями.

Этот путь через весь город из Заречья до единственного еще не закрытого властями кладбищенского храма отец Николай проделывал почти каждое утро, пропускал только, уж когда совсем нездоровилось. Свой храм, где он прослужил настоятелем не один десяток лет, теперь был обращен в пересыльную тюрьму; отобрали и дом у старого попа. Отец Николай, собрав в узел нехитрые пожитки, вышел из дома без ропота: матушка давно в Царствии Небесном, дети — взрослые и живут отдельно своими семьями. Постоял старик у церковной ограды, опутанной поверху колючей проволокой, и идти ему было некуда и не к кому. Дети отказались от отца публично, через газету: «Отрекаемся напрочь от поповского сословия!» Он не осуждал их: хоть так попытались спастись. «А спасут ли душу?» — мысль эту старик старался отогнать. Бог им судья. Не к ним же на житье проситься, подводить их.

Топчущегося в замешательстве священника окликнула старушка-просфорница:

— Батюшка, не горюй! Найду для тебя угол, куда притулиться!

Мир не без добрых людей…

* * *

Комок земли ударил отца Николая по спине: от неожиданности старик споткнулся и под улюлюканье мальчишек едва не упал ничком в лужу. Пацаны, окружив старика, прыгали, ровно бесенята; было их с полдесятка.

— Замарашкин! — перевирая фамилию, дразнились они.

Комья грязи полетели опять.

Уже не первый раз хулиганы подкарауливали батюшку на мосту, улюлюкали, кривляясь, строили рожи, выкрикивая, наверно, им самим непонятные обидные слова: «Тунеядец, мракобес!»

Научил кто-то. Но чтоб грязью кидались…

Старик беспомощно закрыл руками лицо, бормоча: «Что вы, чадушки?! Разве можно так-то?»

Батюшке заляпали грязью весь подрясник, даже с полей шляпы скатывались ошметки, когда вдруг рядом пророкотал знакомый бас:

— А ну брысь, охломоны!

И тотчас вторил ему щенячий взвизг:

— Пусти, дяденька!

Неподалеку стоял и прочно держал за ухо долговязого парня диакон Суворов. Этот парень, постарше прочих, топтался в сторонке и, похихикивая, науськивал мелюзгу. Напуганная диаконским рыком пацанва бросилась врассыпную; заводиле диакон крутанул ухо и легким шлепком отправил вслед за остальными.

Александра Суворова в округе хулиганствующие, да и не только они, побаивались. Поповского сына силушкой Бог не обидел, острым и метким языком — тоже. Наверное, из-за второго свойства Алексашка прочно и, похоже, навсегда застрял в диаконах: брякал, не церемонясь и не осторожничая в лицах, правду. А хулиганам он дал крутой окорот. Здесь же, на мосту, зимним сумеречным утром спешащего на службу диакона подстерегли трое грабителей — не желторотых юнцов, а крепких мужиков. С диакона попытались содрать теплую рясу с меховым воротником, видимо, приняв ее за богатую шубу, но Александр с единственным наследством, оставшимся от отца, не пожелал так просто расставаться. Его кулаки размером с хорошую детскую голову скоро усмирили грабителей. Один собрался пырнуть диакона ножом, но Александр завернул руку бедолаге и перебросил его через перила моста — тот, шлепнувшись на лед, заскулил и, корчась от боли, тоже дал ходу.

Диакон вытер горстью снега побитое лицо и поторопился на службу.

Кто-то, может, видел, как он разделывался с грабителями, или сам он где похвастал — поговорить за чаркой Александр был любитель, но упрекнул его однажды один «младостарец». Мол, мог бы и со смирением тумаки стерпеть и рясу, как последнюю рубашку, поступая по-братски, отдать, на что диакон, ухмыляясь, ответствовал: «Бог-то Бог, да сам будь не плох!»

И вот сейчас своими ручищами легко извлек старца из лужи, заботливо отряхнул:

— Тебя, отченька, впрямь, как первомученика протодиакона Стефана иудеи, попотчевали… Хоть не каменьями, и то ладно!

— Что творится на белом свете! Думал ли, что доживу! — едва поспевая за шагавшим вразвалку, будто медведь, диаконом плачущим голосом причитал отец Николай. — Я ведь крестил их младенцами, родителей их крестил…

— Бес их закрутил! — сурово буркнул диакон.

Отца Николая в народе прозвали «скорым воспомоществованием». В любую непогодь или стужу он шел на требы к своим прихожанам — больного причастить Святых Христовых Тайн, а кого и в последний путь напутствовать. Бывало, и ночью спешил, коли требовалось незамедлительно, только мелькал свет фонаря — «летучей мыши» в его руке в глухих городских закоулках.

Все прошло… И люди теперь стали бояться к священнику даже приблизиться. Как к прокаженному.

5

В епархии ожидали приезда нового архиерея…

Прежний, преосвященный Стефан, не пробыл на кафедре и двух лет, как и его предшественник. Кафедра долго «вдовствовала», и прибывшему древнему старцу все радовались — уж его-то, надеялись, власти не тронут.

Не уберегся владыка…

Теперь, в тридцать седьмом, не как в двадцатых — прямо посреди службы в храме священнослужителей не арестовывали хмурые дядьки в кожанках. За преосвященным Стефаном даже воронок не послали ночью, отправили нарочного с повесткой явиться в управление НКВД.

Хоть еще и не начался Великий пост, старец архиерей на последней своей литургии, прощаясь, с солеи земно поклонился народу. И еще перед этим возложил